Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Брижит Бардо. "Инициалы Б.Б." издательство Вагриус, серия "Мой 20 век",1997
Части XIII-XV
 
XIII

В январе 1959 впервые вышла в эфир телепередача 'Пять столбцов на первой полосе', ставшая большим событием для телевидения и для всех телезрителей.
Пьер Лазарефф, Пьер Дегроп, Пьер Дюмае и Игорь Баррер предложили новую форму подачи информации, которая имела огромный успех на протяжении многих лет. Мне выпала большая честь быть среди немногих участников этого события в прямом эфире с Бютт-Шомон. Папа дал Лазареффу фрагмент восьмимиллиметровой кинопленки, где я в возрасте трех или четырех лет запечатлена катающейся на велосипеде в сопровождении мальчика, моего ровесника. Прогулка завершалась на пшеничном поле: мальчишка опрокидывал меня в колосья и целовал взасос, а я отбивалась, хохоча и дрыгая ногами!
Это была целая программа! Просто прелесть!
В маленьком фрагменте уже виделась соблазнительница, которую кино - настоящее кино - сделало из меня годы спустя.
Этот редкий кинодокумент - который, к сожалению, нам так и не вернули, - комментировала Франс Рош, она же брала у меня интервью. Так я стала участницей эпохальной страницы в истории французского телевидения.

На пороге нового, 1959 года заговорили о 'новой волне'.
Целая плеяда молодых режиссеров и актеров открыла новый стиль в кинематографе. И я, хотя мне только-только стукнуло 24, почувствовала себя отодвинутой в ряды старых хрычей-рутинеров!
Годар, Трюффо, Шаброль ставили фильмы, в которых пульсировала свежая кровь. Забыты были все старые табу, в моду вошли достоверность и непосредственность, приправленные чуточкой провокации. Молодые актеры - Жерар Блен, Жан-Клод Бриали, Жак Шартье, Паскаль Пти, Жюльетта Меньель и Бернадетта Лаффон стали выразителями новых веяний.
'Бабетте', отправляющейся на войну, предстояло отразить этот неожиданный натиск.
Кристиан-Жак, при всем своем таланте, тоже попал в ряды рутинеров. К тому же, когда мне представили на одобрение сценарий, я просто взвыла от ужаса и отчаяния. Я-то представляла себе 'Бабетту' очаровательным и забавным фильмом - и вдруг получаю пошлый и совершенно неинтересный сценарий! Я отослала его, перечеркнув все листы красным карандашом и написав везде на полях: 'Дерьмо!' На последней странице, где должно было стоять одобрение за моей подписью, я крупно вывела: 'Ни за что не буду сниматься в таком дерьме'. И подписалась!
Я была вне себя, я рвала и метала: меня обманули.
Могла ли я предвидеть, что идея будет вывернута наизнанку?!
Я соглашалась на прелестную роль юной партизанки поневоле, а получила какую-то вульгарно-сексуальную Мату Хари, которая спит со всеми подряд. Всю жизнь я хотела как можно больше брать на себя, но я не могу сама писать для себя сценарии и диалоги.
Каждому свое ремесло, и потом, надо же думать о зрителях!!
Какой же был скандал!
Рауль Леви знал меня не первый день, он понимал: если сказала 'нет' - значит 'нет'. Окончательно и бесповоротно.
С другой стороны, фильм делать надо. Все уже готово. Оплачены павильоны, приглашены актеры, установлены декорации. Вот тогда Рауль подумал о Жераре Ури, который в свой переходный период (он оставил актерскую карьеру, но еще не стал замечательным режиссером) был талантливым сценаристом и автором диалогов.
Рауль, Кристиан и Жерар работали день и ночь. Они создали новую Бабетту, простушку-победительницу, и собрали сценарий буквально из лоскутов, чтобы уже приглашенные актеры не вьпадали из новой версии! Виртуозная штопка: швов не было заметно, а ткань совсем не пострадала, даже наоборот!
Через несколько дней, внимательно прочитав новую 'Баббетту', я поставила на сценарии свою подпись с самыми теплыми словами в адрес Жерара Ури: если бы не он, фильм вряд ли бы состоялся, с моим участием уж точно!
Оставалось найти мне партнёра. Я провела пробы на студии в Сен-Морисе - с .Пьером, Полем и Жаком в один день!
Лично мне из этой троицы больше всех нравился Жак Шарье.
Нравился он и Раулю Леви, и Кристиан-Жаку, и Жерару Ури.
Жак Шарье был самой яркой звездой 'Обманщиков' Карне - этот фильм произвел фурор и в самом деле чертовски удался. Жак стал новым Жераром Филипом - романтический, красивый, хорошо воспитанный, кроме того - что требуется публике - сын полковника. Кто же мог лучше сыграть молодого французского офицера, влюбленного в Бабетту?
И повернулось колесо судьбы...
Весь день в студии я видела Жака, говорила с Жаком, репетировала с Жаком, обедала с Жаком, играла любовь с Жаком, а вечером, возвращаясь на Поль-Думер, заставала там Саша, ужинала с Саша, ложилась в постель с Саша... и во сне видела Жака!
Скубиду, хула-хупы и прочие аксессуары песен и танцев, разбросанные по всей квартире, начали не на шутку меня раздражать. Я жила по-настоящему только в студии, пока могла до вечера глядеть в голубые глаза Жака, слушать его ласковый голос, впитывать тепло его тела, когда он обнимал меня в любовных сценах. Медленно, но верно Жак Шарье приручал меня. У меня всегда был очень практичный, приземленный характер, хотя у тех, кто видел меня на экране, может создаться впечатление, что я легко теряю голову от любви. Я, однако, предпочитаю синицу в руках журавлю в небе. На данный момент моей опорой, моим сегодняшним днем, моим спутником был Саша. Но моей мечтой, идеалом, прекрасным принцем, моей утопией был Жак! Я разрывалась между двумя мужчинами, находя у каждого как преимущества, так и недостатки.
Очень помог мне мой знак Весов.
Днем чаша склонялась к Жаку, а ночью Саша восстанавливал равновесие!
Моя гармоничная натура не допускала радикальных решений - мне было хорошо и так! Это могло бы тянуться годы и годы, но...
В один прекрасный день Саша, понятия не имевший о моей слабости к Жаку, ликуя, сообщил мне, что он отправляется на гастроли, петь 'Скубиду' и все прочее! Его нимало не беспокоило, в я останусь на Поль-Думере одна, усталая, что я буду скучать! Он думал только о гастрольной поездке со всем своим штабом, да что там говорить - о славе!

Звездой в нашей чете внезапно стал он!
Он со своими контрактами, своими музыкантами, своим мозговым трестом, своим 'паблик-рилейшн'. Если бы он знал тогда, что его первой и главной 'паблик-рилейшн' была я... Он понял зто слишком поздно, когда все развеялось, как дым, ничего или почти ничего не осталось от славы! Не он один совершил эту ошибку.
Я говорю с такой уверенностью, потому что жизнь, как ни прискорбно за моих спутников, не раз доказывала, что это правда! Свой час славы познал каждый мужчина, что-то значивший в моей жизни, будь он певцом, актером, плейбоем, художником или скульптором. Каждый думал, что этой славой обязан только себе, и каждый был жестоко разочарован, видя, как она осеняет его преемника, а ему приходится вернуться к унылым будням.
Я не говорю о Саша - он сумел, благодаря труду и упорству, сохранить известность, которая, быть может, слишком легко ему досталась. Но его случай - исключительный, и мужество всегда достойно уважения.

Короче, Саша уехал, а я по-прежнему не любила оставаться вечерами одна. Ален Каре, мой поверенный во всех делах, подал мне идею устроить скромный ужин вдвоем с Жаком.
Прекрасная мысль!
Однако все в доме пропахло Саша; когда пришел Жак, я почувствовала это особенно остро. Но шампанское, музыка, пламя свечей и уютный огонь в камине помогли мне в конце концов уснуть в его объятиях под умиротворенными взглядами Клоуна и Гуапы.
Труден только первый шаг!
Коль скоро он сделан, почему бы не продолжить завтра, послезавтра и каждую ночь?
Но на душе у меня было неспокойно! Саша звонил мне в любое время дня и ночи. Я кидалась из спальни в гостиную, или наоборот, в спальню, если мы с Жаком были в гостиной, чтобы поговорить без помех. И все равно мой голос звучал фальшиво, я чувствовала себя нашкодившей девчонкой, произносила 'люблю' шепотом, боясь, что Жак войдет или услышит разговор. Однажды он заставил меня снять трубку при нем, не понимая, что это за дурацкая комедия - он ведь думал, что я давным-давно порвала с Саша.
Что ж, так мне и надо!
Я сама туманными намеками дала ему это понять. Обстановка накалялась до крайности. Жак говорил, что это не шутки, что он любит меня, хочет на мне жениться и ему невыносимо делить меня с другим - хотя вообще-то никто меня не делил. Саша же находил меня немного странной, но думал, что это его отсутствие так угнетает меня. К тому же его концерты имели успех, ему было о чем рассказать, и мы говорили больше о нем, чем обо мне, что меня устраивало. Моя шаткая конструкция могла бы с грехом пополам продержаться еще довольно долго, но...

Однажды ночью, спокойно лежа в постели рядом с Жаком у себя на Поль-Думере, я вдруг услышала лифт.
Кто бы это мог быть в час ночи?
В мгновение ока я оказалась у двери спальни и заперла ее на ключ в тот самый момент, когда заскрипел ключ в замке входной двери. Потом раздался голос Саша: 'Ау! Ау! Это я! Я приехал, это тебе сюрприз!'
Я стояла, оцепенев от ужаса, не зная, что делать, что сказать. Моя спальня оказалась настоящей западней!
Никакой возможности выйти - разве что прыгнуть из окна восьмого этажа!
Ошеломленный Жак торопливо натягивал брюки, решив, видимо, что хороший мордобой раз и навсегда прояснит ситуацию - а ему только и хотелось ясности и определенности!
Тем временем Саша по другую сторону дергал и тряс дверь спальни, не понимая, почему я не открываю ему и молчу. Я так сжимала в кулаке ключ, будто, стиснув его сильно-сильно, могла исчезнуть, как в сказке. Саша и Жак переговаривались через запертую дверь, колотя ее каждый со своей стороны, ругались, на чем свет стоит, сулили друг другу самые страшные казни и смерть без покаяния!
Жак хотел отобрать у меня ключ.
Куда мне было бороться с ним - я просто открыла окно и бросила ключ на улицу - а до земли было восемь этажей.
Прощай, мой ключик!
Мне казалось, что я вижу кошмарный сон, когда словно прирастаешь к земле, хочешь проснуться и никак не можешь. Мы с Жаком были надежно заперты, Саша орал и бесновался в прихожей, собаки лаяли, я плакала, все смешалось в чудовищный гвалт. В конце концов слово взяла я, я умоляла Саша успокоиться и уйти, заклинала Жака отстать от Саша, я объясняла им обоим, что выбросила ключ в окно и на сегодня мы лишены возможности встретиться для выяснения отношений.
Наконец Саша ушел, оглушительно хлопнув дверью.
И наступила тишина!
Мы сидели бледные, ошарашенные, взвинченные до предела.
Мне ужасно хотелось залпом опрокинуть рюмку коньяка, но распроклятая дверь была заперта. Как же выйти? Позвонить консьержке!
И вот в два часа ночи я звоню мадам Аршамбо, моей доброй привратнице. Я прошу ее выйти на улицу с электрическим фонариком и попытаться найти ключ от моей спальни, который я по досадной неловкости уронила в окно.
Мадам Аршамбо, должно быть, решила, что я сошла с ума!
Но через четверть часа она принесла ключ и наконец освободила нас.

Разрыв свершился помимо моей воли, и столь любимая мною гармония сменилась подспудной драмой.
Я приходила на съемки с красными после бессонных ночей глазами. Саша... Жак... Жак... Саша... я сходила с ума от ревности одного и другого, оба подозревали меня, проверяли. Ах! Если бы я могла найти третьего!
Когда Саша окончательно съехал, на меня вдруг накатило ощущение чудовищной пустоты и одиночества. Я загрустила.
А Жак, памятуя о той злополучной ночи, наотрез отказался ночевать на Поль-Думере. Он снял какую-то жалкую меблирашку, убогую, отвратительно мрачную и грязную, и постановил, что отныне только там мы будем проводить наши ночи любви.
Вот это додумался!
Я так люблю мой дом, мою норку, мои привычки, мои вещи, мое уютное гнездышко, завтраки в постели с красивой салфеточкой и розой на подносе... а мои собаки, а Ален, а горничная! Чтобы я после дня изнурительной работы ночевала в комнатенке без удобств только ради удовольствия переспать с парнем, который мне, в сущности, нужен, как прошлогодний снег!
Ну и влипла же я!
Какое-то время мы с Жаком играли в 'кто кого перетянет': каждый оставался на своих позициях. Я предлагала ему вечера тепле и неге, он отказывался, предлагая мне в свою очередь прихватить в ближайшей закусочной два горячих сандвича с ветчиной и сыром, пару банок пива и расположиться у него, где-то районе улицы Лежандр. Жуткий квартал!
К тому же слухи о моем разрыве с Саша уже просочились, а фоторепортеры быстро унюхали идиллию с Жаком и неотступно следовали за мной по пятам. Нам следовало быть очень осторожными. И я возвращалась по вечерам домой одна, преследуемая сворой 'папарацци'! Маги согласилась пожить немного со мной, чтобы было не так грустно. Жак звонил мне ночи напролет, восхитительный, желанный, обворожительный, властный, влюбленный - о, как он умел очаровывать даже по телефону! Конечно же, я не устояла и однажды вечером отправилась к нему, прибегая к хитростям индейцев, чтобы сбить со следа прилипал-фотографов.
Скажу я вам, это была далеко не тысяча и одна ночь!
Но Жак был так трогателен... Он накрыл скромный ужин при свечах, прямо на полу, за неимением стола. На кровати были простыни, но подушки отсутствовали. Ванна оказалась сломана, работал только душ, да и то чем слабее была струя, тем теплее текла вода. На окнах - ни ставней, ни занавесок, и я почти до рассвета ворочалась в постели, тщетно пытаясь заснуть. Газовый фонарь светил мне прямо в лицо: мы были на втором этаже.
Говорят, женщина - лишь отражение, а ее зеркало - мужчина.
Уж не знаю, какое отражение я представляла собой, явивший на следующий день в студию, но мои девочки заохали и заахали при виде моей помятой, кислой физиономии. Они решили, что я больна или заболеваю, и ни в какую не верили мне, когда я сказала им: 'Моя ночь у Жака'. Мне всегда претил студенческий, богемный, сомнительный образ жизни, который иные молодые люди и девушки просто обожают. А Жак - он был на два года младше меня - чувствовал себя в походных условиях как рыба в воде. После двух-трех подобных попыток, доказавших мое горячее желание и самым пагубным образом сказавшихся на моей физической и моральной форме, я решила, что с меня хватит.
Это было уж слишком: Маги, моя дублерша и подруга, вместе с Аленом ведет на Поль-Думере жизнь принцессы... Шампанское, поданные горничной деликатесы на ужин, чистое, выглаженное белье, горячая ванна, никаких забот по дому - а я тем временем ишачу целый день на съемках, а потом прихожу, вымотанная, в квартиру, где мне предстоит мыть вчерашнюю посуду, стелить постель, стирать, убирать и разогревать готовые ужины. От пива я опухала, от осточертевших сандвичей начала полнеть! Не говоря уже о грязном белье Жака - нет вернее средства убить любовь.
Сколько я ни убеждала себя, что ничего такого, если, моя руки, я заодно простирну его майку, носки или трусы, - не находила я в такой жизни романтики, и все тут! Если бы еще не было другой возможности, я бы, наверно, приспособилась, но у меня-то были средства, чтобы жить в свое удовольствие.
Почему же я должна выбирать худший вариант?
Только потому, что мужчина постановил, что он - глава!
Я начала жалеть о Саша.

Чаша моих Весов угрожающе колебалась. Я знала: мне стоит только щелкнуть пальцами, чтобы вернуть Саша. Но с другой стороны, это уже не 'моя чашка чаю', как говорят англичане. И вообще, я терпеть не могу подогретый суп, не верю, что можно склеить разбитую чашку, и никогда не пыталась вернуть любовь, если она прошла - никогда в жизни!
А потом - бац! - желтые газетки запестрели заголовками о моем новом романе с героем-любовником, писаным красавцем, и таким, и сяким... Два-три раза нас застукали у входа в дом на Поль-Думере или в его машине, кадры из фильма дополнили картину!.. Саша на фотографии в углу газетной страницы, осунувшийся и постаревший, был в этом треугольнике робким, осмеянным воздыхателем, но он хотя бы сохранил свое достоинство.
Жаку досталась роль соблазнителя, неотразимого любовника!
А я - я была мерзавкой, потаскухой, безжалостной тварью, разбивающей сердца, пожирательницей мужчин, жестокосердной корыстной шлюхой!
Если бы эти ослы только знали, что я, вместо того, чтобы предаваться разврату и изыскам сладострастия, стираю носки соблазнителя в холодной воде и подметаю грязный пол!..
Это искаженное изображение моего истинного 'я', которое всегда швыряли на растерзание толпе, я ненавижу больше всего на свете. Я шлюха не больше и не меньше, чем любая другая женщина, я всегда жила просто, жила 'как все, не походя ни кого', как сказал Кокто. А с меня проецировалось изображение, несоразмерное по фальши, публике показывали только одну сторону медали, пряча другую.
Снова открылся сезон охоты на мою личную жизнь.
И все приемы были дозволены!
Я опять стала дичью среди охотников, не знающих жалости. Каждый мой шаг, каждое движение подстерегали, анализировали, фотографировали с помощью телеобъектива, марали, коверкали и осмеивали журналисты вроде Бувара и Эдгара Шнейдера.

Однажды я встретила у подъезда моего дома папу - он принес мне розу. Это был ритуал: папа выказывал мне свою любовь, регулярно оставляя у консьержки для меня 'розовую розу' с коротенькой очаровательной запиской.
В тот день, хоть я и знала, что фотографы, как всегда, караулят в засаде в машинах или прячутся в подъездах дома напротив, я задержалась, чтобы нежно поцеловать папу, поблагодарила его за розу и предложила подняться ко мне, но он отказался, не желая меня беспокоить.
Через несколько дней я получила пренеприятный сюрприз- одна из сделанных в тот день фотографий появилась в какой-то газетке типа 'Минют' с подписью примерно следующего содержания: 'Она больше не довольствуется тем, что обольщает всех юнцов подряд, - теперь она пробует свои силы на более чем зрелых мужчинах, о чем свидетельствует этот снимок'.
Я ощутила холодную ярость и ужасающее чувство собственного бессилия. Что я могла сделать? Дать опровержение, которое появится через неделю, когда все уже об этом забудут - кроме меня, разумеется?
'Вы только подольете масла в огонь', - сказал мне мой адвокат.
Ах, как бы я хотела быть мужчиной, обладать достаточной физической силой, чтобы набить морду этому грязному подонку, этому тупице-журналисту, трусливо скрывшему свое имя!

Помню, когда я была еще совсем девчонкой, лет шестнадцати, один негодяй - его звали Ришар Балдуччи - состряпал грязную статейку о личной жизни актера Жоржа Маршаля.
Тот вырезал статью, подстерег Балдуччи у выхода из редакции, припер его к стене и спросил, что это такое. Самоуверенный нахал ответил: 'Хороший материал, очень хороший!' 'Ах вот как, хороший? - сказал Маршаль. - Раз он такой хороший, ты у меня сейчас съешь свою подтирку'. И действительно заставил его съесть газетную вырезку!
Браво, Жорж Маршаль, вам повезло, что вы могли ответить мерзавцу унижением на унижение. Но я, увы, - не Жорж Маршаль, и мне не раз случалось проклинать свой слабый пол. Все это чудовищно действовало мне на нервы. Я была все время настороже, чувствовала себя затравленным зверем, не решалась никуда выйти, ездила только в студию и обратно.
Я стала затворницей, пленницей в собственном доме. С какой стати?
Жак понял, как обстоят дела, и больше не просил меня ночевать у него: нас бы просто обложили. Иногда он появлялся у меня среди ночи, поднимаясь по черной лестнице, выходившей на улицу, параллельную авеню Поль-Думер. На рассвете он уходил тем же путем. Очень удобно!
Нет, поистине, любовь приятна, только когда ее не надо прятать. При всем горячем желании, при самой пылкой страсти, эти ухищрения и хитросплетения постепенно убивают ее.

В довершение всех бед заболела Маги. Острый приступ аппендицита.
В воскресенье я решила навестить ее в клинике - это было недалеко. Я приехала во время обеда и вошла в лифт вместе с какой-то санитаркой, которая несла поднос больному. Мы были одни, а лифт полз страшно медленно. Санитарка уставилась на меня злыми глазами. Я почувствовала смутную тревогу. Мне было страшно!
И вдруг ее прорвало!
'Так это вы, а? Шлюха, гадина, тварь! Вы отнимаете мужчин у нас, бедных женщин! Так бы и изуродовала ваше личико! Так бы глаза и выцарапала!'
Она схватила вилку и кинулась на меня.
Я дико закричала и успела только закрыться руками; вилка вонзилась в рукав моего пальто. Я отбивалась ногами, не рискуя открыть лицо. Я чувствовала, как женщина дышит мне в волосы, она продолжала выкрикивать оскорбления и царапалась свободной рукой - вилка прочно запуталась в петлях вязаного рукава. Мне казалось, что прошла целая вечность! Наконец на пятом этаже я выскочила, ни жива ни мертва от страха и рухнула без сил к ногам какой-то медсестры, а лифт так же медленно пополз дальше, на шестой. Я все рассказала директору клиники, предъявила вилку как вещественное доказательство и потребовала, чтобы эту санитарку нашли. Я была в ужасном состоянии, кричала, плакала, мне пришлось дать успокоительное.
Женщину, которая набросилась на меня в лифте, так и не разыскали: ее описание не подходило ни к одной из служащих клиники. Что до подноса, в этот час все обеды уже раздали, к тому же на шестом этаже палат с больными не было - только операционные!
Однако эта жуткая история на самом деле произошла со мной в апреле 1959 года, в клинике Пасси, на улице Николо.
Луи Маль в 'Частной жизни' сделал эту сцену немного иначе: столкновение происходит в гидравлическом лифте моей многоэтажки, с уборщицей, рано утром. Вилка заменена половой щекой, но символ агрессии остался.

***
Мама и папа были озадачены неожиданным поворотом событий. Они у меня всегда отставали на одного любовника. Считая, что я все еще с Саша, они узнали о Жаке из газеты, или из болтовни консьержки, или из пересудов друзей.
Нельзя сказать, чтобы эта перемена их огорчила: Саша им никогда особенно не нравился. По мнению мамы, он уж слишком пользовался ситуацией. А Жак, образец юноши из хорошей французской семьи, сразу же покорил их обоих. 'Ищи мужа со своей улицы', - всегда говорила мне мама. Она в свое время была в отчаянии от моего брака с Вадимом, считала неподходящей партией Жана-Луи 'из простых', вздыхала оттого, что Саша был другого вероисповедания, а вот мою идиллию с Жаком одобрила с первого взгляда. Слово 'замужество' не сходило у них с языка - но об этом не могло быть и речи!
Однако мое состояние оставляло желать лучшего. Настолько, что в один прекрасный день, 22 апреля 1959 года, Жак поговорил со мной с глазу на глаз, чтобы сообщить следующее: мне нужен ребенок. Он сказал это так серьезно, так многозначительно, так проникновенно!
Ребенок? Да он спятил!
Ничего подобного. Ребенок поможет мне обрести душевное равновесие, станет моей защитой, моей силой, внесет в жизнь любовь и нежность, которые мне так необходимы. Когда у меня появится мой малыш, моя жизнь, мое божество, плоть от моей плоти, все остальное покажется мне смешным, глупым и ничтожным. Он, Жак, любит меня безумно, хочет, чтобы я была счастлива, хочет, чтобы я стала его женой и родила ему ребенка. Я плакала, мне так хотелось счастья, так хотелось покоя и равновесия. Я мечтала жить тихо и мирно, 'как все'. Потому я и держалась за Жака.
Я очень хотела ему поверить. И я поверила!
Он сделал мне ребенка в тот день, со всей любовью, со всей решимостью, на которую способны только пылкая страсть юности и легкомыслие незрелого ума. Когда этот несвоевременный приступ безумия прошел, я опомнилась, высвободилась из его объятий и хотела было ринуться на всех парах в ванную. Но он меня не пустил! Он даже разозлился на меня за такую реакцию. Но я протрезвела, и я не хотела ребенка!
Нет, Боже, только не это!
Я шарахнулась, как черт от ладана. Мысли проносились в моей голове со скоростью 100 км в час, от них мутился рассудок. У меня была как раз середина цикла, самые опасные дни. Я ухитрилась вырваться, но Жак оказался проворнее и загородил дверь ванной!
Поздно, я уже ничего не смогу сделать.
С ума сойти... Я сойду с ума или уже сошла.
В моей жизни и без того много сложностей, если мне придется со всем справляться самой, да еще с ребенком на руках - хорошенькое дело! Жак, конечно, очень мил, но не могу сказать, чтобы я умирала от любви к нему, и разве заводят детей с человеком только потому, что он очень мил? Я обреченно покорилась неизбежности, изо всех сил сцепив за спиной скрещенные пальцы, уповая на чудо и стараясь больше об этом не думать - все равно теперь уже ничего не поделаешь, остается только ждать.

Я сказала 'ничего не поделаешь'? Считайте, что это шутка.
Съемки 'Бабетты' были в разгаре. Мы выехали в Сет на натуру. Еще никогда в жизни я не была такой отчаянной. Чего я только ни вытворяю в этом фильме: езжу верхом, летаю на самолете и прыгаю с парашютом, перемахиваю через стены и падаю ничком там и сям. Я просто изнемогала. Но если я изнемогала, то как же чувствовал себя зародыш, угнездившийся, возможно, в моем животе? Уж я возьму его измором - в этом возрасте они, наверно, не очень-то выносливы.
Жак был со мной исключительно нежен. Погода стояла солнечная, и я любила по вечерам ужинать в знаменитых портовых бистро, где можно полакомиться ракушками, глядя на разноцветные рыбацкие лодочки, похожие на детские игрушки.
Жак повез меня в Монпелье, чтобы представить полковнику и мадам Шарье. Я познакомилась с большой, дружной и очень славной семьей, которая приняла меня довольно сдержанно.
Я была одновременно звездой со скандальной репутацией, молодой женщиной из хорошей семьи и партнершей Жака в 'Бабетте'. Ни о чем больше на сегодняшний день речи не было.

* * *
Вернувшись в Париж, я встревожилась не на шутку.
В сотый раз я изучала мой календарь, считала дни и так, и этак, высматривала малейшие признаки, но ничего не замечала. Теперь, вспоминая, в какой я была панике в те дни, я думаю, что нынешним женщинам безумно повезло: в их распоряжении - все современные противозачаточные средства. Не говоря уже о легальных абортах.
Любовь стала наконец удовольствием!
Это полнейшее самозабвение, когда отдаешься всем своим существом, это абсолютная общность всех ощущений и фантазий когда, кажется, на двоих одно сердце, одна душа. Это бесконечное мгновение, счастье в чистом виде, ничем не обузданная нежность. И завершение - полное слияние и абсолютная освобожденность. Но тогда все, что могло бы быть так прекрасно, было постоянно отравлено боязнью 'залететь'. Я только и думала о том, чтобы поскорее добежать до ванной, где холодная вода безжалостно хлестала мое охваченное истомой тело. Как мало в этом было поэзии, да и просто человечности. Зато теперь, когда, благодаря таблеткам, любовь могла бы расцвести в истинной своей красе, оказалось, что отсутствие всякого страха - палка о двух концах. Парочки занимаются любовью просто так, по-приятельски, ложатся в постель на полчасика, между двумя киносеансами. Девушки больше не придают этому никакого значения, чувствуя себя равными мужчинам. Отдать свое тело - все равно что выкурить сигарету. Жаль! В этом тоже нет ни поэзии, ни человечности.
Но вернемся ко мне - что же со мной будет?
Я с ужасом вспоминала о печальном опыте своего последнего аборта. А ведь в июле мне предстояло сниматься в 'Хотите танцевать со мной?' Я подписала контракт еще года два назад! Франсис Кон, продюсер 'Парижанки', решил сделать с Мишелем Буароном еще один фильм и снова пригласить дуэт Анри Видаль - Брижит Бардо, так полюбившийся публике.
Я совсем потеряла голову.

Почему мысль о ребенке так пугала меня?
Этот вопрос навсегда останется для меня без ответа. Я задавала его себе не раз и не два. Я не чудовище, отнюдь! Я люблю животных именно за их уязвимость, беззащитность, за все, что в них есть детского. Я всегда рада согреть душу и сердце несчастным, одиноким, страдающим. Я беру на свое попечение старых, больных людей, несу за них ответственность. Так в чем же дело? Откуда этот утробный страх перед материнством?
Быть может, оттого, что я сама нуждалась в надежной опоре, но так и не нашла ее, я не чувствовала себя в силах дать жизнь существу, которое будет всецело зависеть от меня.
В студии, когда я сообщила девочкам, что у меня неделя задержки, началась паника. Бедная Бабетта, в которую я должна была вдохнуть жизнь наперекор всем тревогам! Как бы то ни было, надо заканчивать фильм, такой веселый и очаровательный!
Что ж, попробуем уколы 'простигмин-рош', вызывающие сокращения матки при задержках. Делалось это втайне от Жака - он убил бы меня, если бы узнал. Но, несмотря на двойные дозы, которых у меня скручивало все нутро, и я падала в обморок после каждого снятого кадра, ничего не происходило. Я никогда ничего не делаю наполовину, и внутренности мои тоже так легко не сдаются!
Я позвала на помощь Кристину.
Она очень расстроилась, но сказала, что у нее есть знакомый гинеколог, который, возможно, поможет мне. Не зная, на что уповать и какому святому молиться, я поговорила с мамой. Она тоже порекомендовала гинеколога, но только для того, чтобы подтвердить или опровергнуть мои подозрения. Не стоит так пор┐тить себе кровь, пока нет полной уверенности, что я действительно беременна. После съемок, тайком от Жака, я бегала по врачам.
Приговор был единогласным!
Я ждала ребенка.
Я не настолько любила Жака, чтобы всерьез думать о браке, о жизни с ним. Но и порывать с ним я ни за что не хотела, слишком боясь остаться одной с ребенком на руках - это был бы беспрецедентный скандал. Жак все еще ничего не знал, и я решила, что испробую все средства, чтобы попытаться прервать беременность, прежде чем скажу ему хоть слово. Я играла для него комедию, притворяясь беззаботной прелестницей, после того как весь день мне приходилось играть комедию перед камерами, и все это время на сердце у меня лежал такой тяжелый камень!
Я побывала у врачей, акушерок и шарлатанов всех мастей. Я предлагала баснословные суммы самым подозрительным лекарям.
Не нашлось никого, ни единого, кто согласился бы пойти на такой риск - сделать аборт 'самой Брижит Бардо', ярчайшей звезде в зените славы: страшно подумать, что грозило тому или той, кто имел бы несчастье допустить оплошность.
У Жан-Клода Симона, моего давнего друга, с которым мы когда-то здорово веселились в Севилье, во время съемок фильма 'Женщина и паяц' была подружка в Швейцарии, Мерседес, она знала в Женеве одного врача, который сделал бы все в лучшем виде. Но как уехать в Женеву, не возбудив подозрений Жака?
В Париже со мной мог произойти несчастный случай... выкидыш на раннем сроке - не редкость... но в Женеве!.. Я заикнулась Жаку, что Жан-Клод хочет создать вместе со мной кинокомпанию совместно со швейцарцами, и мне нужно срочно выехать туда, чтобы обговорить детали, но Жак пожелал ехать со мной, боясь, что меня надуют. Я поняла, что он больше не отпустит меня от себя ни на шаг!
Пора было Бабеттиной войне закончиться, так как началась моя.
Меня затошнило! От каждой сигареты подкатывало к горлу, от запаха грима мутило, от кухонных паров выворачивало наизнанку.
Жак просто обезумел от радости, узнав мою потрясающую новость.
Своим счастьем он заразил и меня. В конце концов, может быть, он и прав?
Ребенок - это прекрасно!
Я вечно была не в ладу с самой собой, отсюда все мои колебания, боязнь решений, неодолимый страх в момент, когда надо делать выбор. При этом я очень энергична, знаю, чего хочу от жизни, и если требуется рискнуть - не раздумывая, рискую! Странный характер, с ним нелегко жить и окружающим, и мне самой. Я так никогда и не нашла надежного плеча, на которое могла бы по-настоящему опереться, меня мотало и бросало в разные стороны, и жизнь моя всегда зависела - зависит и по сей день - от руки, протянутой мне.
А я свою руку готовилась еще раз отдать 'на радость и на горе', зная, что это не навсегда. Я отдавала ее от чистого сердца, с печалью обреченности, во имя спасения чести.
Честь - она всего лишь двумя буквами отличается от мерзости*!(* По-французски 'hоnneur' и 'hоrrеurг').
Честь - это понятие сегодня ничего уже не значит, но в меня его вколачивали все мое детство. Смешное, устаревшее слово, но тогда, в 1959, его еще озаряло закатное сияние - скоро, очень скоро оно исчезнет, испарится, канет в забвение!
Дело чести! Долг чести!
Слово чести! Клянусь честью!
Сколько было всего, чего уж больше нет!
Честь всего лишь двумя буквами отличается и от счастья** (**'hоnneur' и 'bоnheur'), человек, по-моему, носит ее в себе, как веру. Итак, ради сохранения чести семьи я должна была выйти замуж, и как можно скорее! Это было не так-то просто: о любом бракосочетании мэрия должна дать оповещение как минимум за две недели. В таком случае тотчас примчится вся мировая пресса, поднимется немыслимый шум, гам и бедлам. Нет, никакой огласки, полная конфи┐денциальность!
Родители Жака и мои отчаянно пытались умилостивить муниципалитеты Монпелье, Парижа (XVI округа), Сен-Тропеза и Лувесьенна: мы должны были пожениться по месту проживания одного из нас или наших семей!
С помощью многочисленных пожертвований коммуне, на дом престарелых, на какой-то профсоюз, какую-то школу и так далее, папе удалось умаслить мэра Лувесьенна.
Обещания сыпались дождем.
Кап-кап-кап!
Ни в коем случае никому не сообщать.
Ну конечно!
Только родственники, никого больше.
Само собой!
Мы не останемся здесь, приедем только накануне, поженимся быстро, тихо, без торжеств 18 июня 1959.
Разумеется!

В ожидании этого дня мы уехали в Сен-Тропез.
Жить в 'Мадраге' я не захотела: не было ни сил, ни мужества заниматься домом, полным воспоминаний о совсем недавнем прошлом, так не похожем на мое настоящее. Мы устроились в рыбацком домике, у папы и мамы.
Между двумя приступами рвоты я видела, как Мижану и Саша Дистель проезжают, нежно обнявшись, в открытой машине Саша прямо под террасой дома; они что-то кричали нам и посылали воздушные поцелуи.
Меня воротило с души во всех смыслах!
Неужели мало мужчин во Франции и Наварре, чтобы надо было закрутить роман с моим последним по счету любовником, будучи моей сестрой?
Вот, между прочим, к вопросу о чести!
Я никогда в жизни не позарилась на любовника или мужа и подруги или даже приятельницы, тем паче сестры. От этой показухи мне было муторно.

Жак то и дело ездил в Париж и обратно. Ему предстояло вскоре начать сниматься в фильме Рене Клемана 'На ярком солнце' с Аленом Делоном и Мари Лафоре. Красивая история, немного детективная, немного любовная, действие происходит на яхте, где-то между Францией и Италией.
А я в это же время должна была сниматься в 'Хотите танцевать со мной?' на студии 'Викторина' в Ницце! Ну и профессия у нас, актеров, немного же нам придется бывать вместе! Я плакала одна по вечерам в постели, в красивом и уютном домике, принадлежавшем моей семье. Дада, моя Дада была здесь, как всегда, колдовала над своими кастрюльками, стараясь приготовить мне что-нибудь лакомое. А я могла есть только макароны!
Бабулю, год назад овдовевшую, мама полностью взяла на свое попечение; теперь она с утра до вечера шила или вязала и панически боялась только одного - как бы я не простудилась, не подняла что-нибудь тяжелое, а то, не дай Бог, потеряю ребенка. Благодаря моей глупости, Бабуле скоро предстояло стать прабабушкой, и она была мне за это бесконечно признательна. Чего нельзя было сказать о маме: нелегко вот так сразу состариться, сделавшись бабушкой в 47 лет!
Что до папы, он, как всегда, шел по жизни 'с розой в руке' и. был очень рад, что появится малыш, которому он сможет читать свои стихи и рассказывать сказки про госпожу Сороку.
Я смотрела в будущее по-картезиански трезвым и холодным взглядом. Квартира на Поль-Думере слишком мала для нас с ребенком! Придется переехать, нанять няню, этакую замечательную девушку, которая сможет полностью заменять меня. Где только найти сию редкую птичку?
А фильм? Пока будут идти съемки, меня разнесет, это станет заметно, как же быть? Какого выбрать врача, когда наступит время рожать? И где я буду рожать, при том, что вся мировая пресса следует за мной по пятам?
И главное, главное - моя жизнь только начинается, я не хочу быть пленницей ребенка и мужа, которого я недостаточно люблю! Какой же мужчина возьмет меня потом с ребенком на руках?! Я не успела еще выйти замуж, а уже думала о другой жизни с другим мужчиной...
Тем временем Жак в Париже записал очень миленькую пластинку на 45 оборотов, четыре чудесные песни о любви, которые он от всего сердца посвятил мне. Решительно, стоило мужчине сойтись со мной, как он начинал петь, это становилось прискорбной привычкой. Мурлыканье глупостей под музыку - не лучший способ материально обеспечить появление на свет младенца. Снова мне одной придется взять на себя все бытовые проблемы, связанные с этим нежеланным событием. Да чем же я прогневила Господа, чем заслужила такое наказание? Я вела сказочную жизнь, заставляла страдать мужчин, делала, что хотела, не считаясь с обществом.
Теперь я расплачивалась по счетам - и каким счетам!!!
Из окна моей комнаты на втором этаже нашего домика, прячась за приоткрытыми ставнями, я высматривала фоторепортеров, зная, что они прячутся вдоль всей улицы Милосердия, представлявшей собой извилистый переулок. Они поджидали меня, притаившись за машиной, за дверью гаража, за углом, за стеной, даже на крыше домика напротив они лежали на желобчатой черепице, скрытые ветвями бугенвилии. Все телеобъективы, похожие готовые к бою базуки, целились в меня, чтобы малейшее мое движение было растиражировано на первых полосах газет всего мира.
Я не решалась выйти из дома.
Я впадала в депрессию!
Погода стояла прекрасная, мне хотелось искупаться, побегать на солнышке и вообще насладиться всем, чем этот дивный и еще не изгаженный курорт мог меня порадовать, - а мне приходилось в мои 24 года сидеть в четырех стенах за закрытыми ставнями и считать по пальцам часы в обществе бабушки, Дада и мамы.
Но тропезианцы - настоящие - потрясающий народ!
Узнав от мамы, что я пребываю в заточении из-за фотографов, они погнали их взашей из поселка; доблестный поход возглавили Феликс-Портовый, Феликс-с-Таити, Франсуа из 'Эскинада', Габи, с которым познакомил меня Жики, каменщик Огюстен, соседка-прачка Маргарита, молочница, торговец рыбой, Марсель-рыбак и другие. Ну просто Вифлеем, вставший на защиту младенца Иисуса в яслях.
Спасибо им от всего сердца!
Они так славно поработали, что я смогла наконец жить почти нормальной жизнью до 17 июня, когда мы все отправились в Лувесьенн - маленькими группками, чтобы не привлекать внимания.

XIV

'Я замуж выхожу, сегодня мой девичник, ах, как я вся дрожу:'- так поется в одной песенке!
Дом в Лувесьенне напоминал большой притихший улей. Мы разговаривали вполголоса, боясь, как бы нас не услышали с улицы. Родители Жака и мои, а также Бабуля, Дада, Мижану, Ален, Клоун и Гуапа - все были в сборе.
Рано утром папа отправился в мэрию узнать, все ли в порядке. Бедняга: ничего не подозревая, он наткнулся на две сотни фоторепортеров и журналистов со всего света! Папа вернулся белый как полотно и убитым голосом сообщил нам новость. Паршивец мэр за солидное вознаграждение согласился не давать оповещение, а потом продал, должно быть, на вес золота, информацию, которую, кроме близких, знал он один.
Нас поставили перед свершившимся фактом.
Или мы не женимся...
Или мы женимся, но в каких условиях...
Между двумя пробежками в ванную комнату я лихорадочно размышляла. Мне было муторно в прямом и переносном смысле этого слова. Поистине, мир полон мрази! Мама увела меня в свою комнату:
- Брижит, что ты решила? Ты в силах выдержать весь этот шабаш?
-Нет, мама. Я отсюда не выйду, пусть меня оставят в покое, я больше не могу.
Мама как мой официальный представитель передала это всем.
Жак поднялся ко мне, взвинченный донельзя. Я лежала на маминой кровати.
- Неужели ты не можешь не капризничать хотя бы в день твоей свадьбы? Мои родители здесь, я здесь, все тебя ждут, ты должна выйти, я люблю тебя, люблю...
- Я делаю то, что я хочу. А я не хочу - и точка!
-Брижит, научись наконец владеть собой, ты повинуешься только инстинктам, стань же взрослой, будь мужественной, пора уже знать, чего тебе хочется!
- Чего мне хочется?..
Скок! - я скрылась в ванной. Согнувшись над раковиной, я размышляла. Если я не выйду замуж сегодня, то не выйду за Жака уже никогда, то есть стану матерью-одиночкой. А хотела опоры, мне был нужен мужчина, муж, а не ребенок, которого придется растить совсем одной... Я была на втором месяце, если не удалось сделать аборт на первом, то теперь и речи быть не может, значит?..
Значит, отступать некуда! Вперед!
Бедный папа - он-то собирался вести меня под руку к господину мэру. Такой потасовки свет еще не видывал! Нам пришлось работать кулаками и ногами, пробивая себе дорогу сквозь толпу фоторепортеров.
Они влезли на столы, заполонили зал, опрокинули стулья и кресла для новобрачных. Я плакала, уткнувшись в плечо Жака, который понял - увы, слишком поздно! - свою ошибку. Когда снимки появились в газетах, подписи гласили, что я прижала его к своей груди, произнося традиционное 'да', и лишилась чувств от волнения.
При поддержке полковника Шарье папа припомнил свой командный голос капитана 155 альпийского пехотного полка. Они заявили, что, если все фотографы не очистят без промедления зал бракосочетаний - никакой церемонии не будет; что здесь не цирк и не ярмарочное гулянье, что мы собрались для того, чтобы заключить брак, и имеем право требовать, чтобы это исключительно важное для всех нас событие свершилось, как и полагается в таких случаях, в спокойной обстановке и при надлежащем уважении.
Спешно прибывшие жандармы помогли им затолкать репортеров в соседнее помещение, но, когда хотели закрыть двери, мэр напомнил, что бракосочетание - событие публичное и брак, заключенный 'при закрытых дверях', будет считаться недействительным и незаконным. Жандармы пришли на выручку, закрыв выходы живым барьером, чтобы не дать фотографам снова броситься на нас. Вот в такой кошмарной, накаленной до предела обстановке, перед измученными и напуганными родителями, под непрестанными вспышками фотоаппаратов нас с Жаком объявили мужем и женой. Слезы застилали мне глаза, Жак весь позеленел - а ведь мы были самой обыкновенной молодой красивой парой, мы хотели немногого - всего лишь спокойствия, уединения и доброжелательности. Но нам было в этом отказано.
Я надела в тот день миткалевое платье в бело-розовую клеточку, сшитое в 'Реале'. Именно оно дало толчок разнузданной моде. А я, между прочим, выбрала это платье за его простоту и нежную расцветку. Сама того не желая, 18 июня 1959 года я ввела моду миткаль в клетку, длинные светлые волосы и мягкие туфельки без каблуков.
Наша маленькая усадьба в Лувесьенне, где мама приготовила обед на свежем воздухе, чтобы отпраздновать свадьбу, превратилась в филиал ООН. Представители всех стран, вооруженные фотоаппаратами, устроили настоящую осаду. Они карабкались на окна, сидели верхом на воротах, стояли на крышах своих легковушек и грузовиков. Папа висел на телефоне, призывая на помощь полицию, а я тем временем висела на цепочке унитаза, меня выворачивало наизнанку, я извергала наружу свое нутро, сердце, душу, жизнь.
Надолго мне запомнится день моей свадьбы! Нет уж, лучше тысячу раз остаться старой девой, одинокой женщиной, матерью-одиночкой, одиночкой, мать вашу...

* * *
Наше свадебное путешествие началось с того, что мы бегом, чтобы оторваться от фоторепортеров на перроне Лионского вокзала, отправились назад в Сен-Рафаэль.
Мне пришлось покинуть славный домик моих родителей и укрыться в 'Мадраге'. Но и там было одно дерево, особенно удобное в качестве насеста для фотографов - мы окрестили его 'мудацким деревом'! Жак. я, Ален и собаки - какой покой после всех 'скубиду' прошлого лета. Но дом, окруженный со всех сторон телеобъективами, был холодным, нежилым и чужим.
Жан-Клод Симон - в то время он еще был моим другом -посоветовал мне завести сторожевую собаку, настоящую, предназначенную исключительно для охраны.
Он был, конечно, прав; больше того, он знал подходящего злющего пса в Сен-Рафаэле и обещал, что завтра же мне его доставят.
Я была на вилле одна, когда хозяин питомника привез мне Капи.
Мое приобретение оказалось помесью волка с шакалом: пес показывал зубы, а глаза у него горели угрожающим желтым огнем. Моя любовь к собакам всем известна, но тут у меня душа ушла в попку, как говаривал Бум! Пока хозяин был здесь, я расточала 'миленьких, маленьких Капи', пару раз решилась погладить пса по голове и проворно отдергивала руку, а на свои 'ах, какой он славный!' получала в ответ 'р-р-р-руа-а-а!', грозный оскал и желтое пламя в глазах! Я решилась взять в свои руки ситуацию, а заодно и поводок Капи, который непрестанно обнюхивал старые метки Клоуна и Гуапы (они, к счастью, были на прогулке с Аленом).
Держать при себе хозяина питомника вечно я не могла, рискуя навлечь на себя справедливый гнев моего мужа. Настал момент, когда мне пришлось поблагодарить его и остаться наедине а 'моим' псом. Я спустила его с поводка, чтобы он без помех ознакомился со 'своей' территорией. После этого, спокойно направившись к комнатам для гостей - они у меня выходят прямо к морю и совершенно изолированы от остальной части дома, - я услышала леденящее кровь рычание. Капи бежал за мной - вот-вот бросится, клыки оскалены, глаза полыхают жутким желтым пламенем!
Я задала стрекача и едва успела запереться в первой же комнате: оскаленная морда 'моего Капи' уже тыкалась в стеклянную дверь. Вот так попалась в собственную ловушку. Я нашептывала псу нежности, которых хватило бы, чтоб ввести во грех всех мужчин от сотворения мира, но все было тщетно - 'мой Капи' и не думал идти на мировую, доказывая мне, что он и в самом деле грозный страж, которого на ласковые слова не купишь. А клыки у этого зверюги были огромные.
Я смертельно боялась, и он это чувствовал!
Потом я узнала, что ни в коем случае нельзя показывать животным свой страх: они все понимают и пользуются вашей слабостью. Надо искать взаимопонимания на равных или показать, что вы сильнее, поставить себя хозяином, чтобы вас сразу зауважали.
Но в тот момент я была в безвыходном положении - одна, в изолированной комнате, даже без телефона, во власти чересчур ретивого сторожа, за которого я заплатила небольшое состояние и который меня первую изловил.
Освободил меня Жан-Клод Симон.
Он зашел в 'Мадраг' - он вообще был здесь частым гостем, - дал псу хорошего пинка в зад, и тот убежал, поджав хвост. За свою долгую жизнь Кали перекусал всех моих друзей, включая и министра связи: когда тот однажды любезно нанес мне визит, мне же пришлось мазать ему ляжку меркурохромом!
Зато мой пес не раз и не два великодушно позволял ворам обчистить виллу 'Мадраг'. Вероятно, Капи был воспитан в духе социализма и полагал, что каждый имеет право на свою долю пирога.

Пока я изображала из себя укротительницу, небывалый газетный циклон обрушился на весь мир. Моя свадьба с Жаком красовалась на первых полосах мировой прессы. А поскольку не бывает дыма без огня, то кое-кто уже намекал на ожидающееся счастливое событие. Этого было достаточно, чтобы всполошить создателей моего будущего фильма.
Франсис Кон, продюсер, позвонил мне с поздравлениями, а под конец осторожно поинтересовался, все ли у меня в порядке и не изменились ли мои планы. Мишель Буарон, режиссер, тоже поздравил меня и добавил что-то вроде 'надеюсь, ты не собираешься обзавестись младенцем, ты еще так молода, так красива, любима публикой, знаменита!'.
Я, разумеется, ответила 'нет', я отрицала, возмущалась, находя все эти прозрачные намеки неуместными, однако сердце у меня было не на месте.
Ольга, единственная, если не считать моих девочек, посвященная в тайну, кусала локти от досады. Было, конечно, некорректно лгать людям в глаза вопреки очевидности, которая будет все очевиднее с каждым днем. Я рассматривала в зеркале свой еще плоский и гладкий живот, как смотрят в последний раз на дорогого человека, перед тем как опустить крышку гроба.
А потом вмешалась еще и страховая компания.
На обязательном перед каждыми съемками медицинском осмотре мы, помимо всестороннего обследования, были обязаны, положа руку на сердце, письменно ответить на ряд вопросов и подписаться. Женщин, в частности, спрашивали: 'Беременны ли вы в настоящий момент?' и 'Когда были последние месячные?' Как назло, этот осмотр я проходила не в Париже, у моего доброго доктора Гийома, а в Ницце, у незнакомого и ужасно недоверчивого врача, который так и сверлил меня глазами поверх очков. Когда я ответила 'нет' на первый вопрос, 'две недели назад' на второй и подписалась, этот проклятый лекарь потребовал, чтобы я сделала пипи в баночку для анализа 'на крольчиху' - это-де самый надежный тест на беременность.
Я попалась!
Но я не могу сделать пипи, мне совсем не хочется! Он хотел обследовать меня зондом... я завопила, как резаная, что пришла на обычный общий осмотр и не желаю, чтобы во мне ковырялись. С какой стати?! Я и так прекрасно знаю, что не беременна! Но отвязаться от него не удалось: он велел мне сделать анализ в лаборатории Сен-Тропеза и срочно выслать ему результат, иначе - никакой страховки и никакого фильма!
До чего же сложная штука жизнь!
Становилось сущим мучением скрывать эту беременность. Между прочим... напоминает 'бремя'.
Ладно, не будем об этом.

Вернулся Жак. Выглядел он неважно.
Мы оспаривали друг у друга право блевать с утра пораньше, просыпаясь.
Ну-ка, я - бе-е! А теперь ты - бе-е-е! Какой дуэт!
Случалось, что мы совпадали и вместе бросались очертя голову вон из спальни; кто успевал первым, у того было право выбора: унитаз или раковина. Это было очаровательно!
У мужчины, когда он ждет ребенка, обычно не бывает подобных симптомов. Он что-то от меня скрывал или сам еще не знал, что чем-то болен!
Когда я почувствовала себя лучше, Танина Отре, художница по костюмам, стала примерять мне платья, в которых я должна была сниматься в 'Хотите танцевать со мной?'. Прелестные миткалевые платья, зеленые с белым, сшитые в 'Реале', были сильно обужены в талии или же завлекательно облегали фигуру. Я просила портниху не слишком утягивать меня, оставить 'слабину', говорила, что в августе будет очень жарко, а мне нужно чувствовать себя свободно. Еще я велела пришить по два ряда крючов на талии, а на примерках как могла надувала живот.
Будто мало было мне всех этих проблем, со студии позвонили и потребовали мой анализ. Ах ты! Я и забыла про пипи!
Да что они себе думают? Что я вот так запросто отдам мое пипи невесть кому? Невесть для чего? Да сколько можно талдычить про это пипи, заколебали уже! Тогда мне позвонила мама Ольга и очень серьезно, очень официально заявила: или я сделаю пипи в баночку, или фильма не будет. Она знала заранее результат этого треклятого теста, но хотела быть честной до конца, предпочитая потонуть вместе с кораблем - то есть, в данном случае, со мной.
А наш кораблик мал, да удал, по морям, по волнам он плывет назло штормам!
Я пошла к Дада, которая любила меня, как родную дочку.
-Дада, ты можешь кое-что для меня сделать?..
- Конеш-ш-шно, Бриззи, всо, что хош-ш-шешь, сокр-ррр-ро-вище мое.
- Дада, сделай пипи в чистую баночку из-под варенья и дай ее мне.
- ???
- Дада, пожалуйста, ни о чем не спрашивай, это очень важно.
И я отнесла в лабораторию пипи моей Дада, наклеив на банку ярлычок 'Брижит Бардо'. Я поинтересовалась, что же это за анализ и при чем тут крольчиха. Мне объяснили, что крольчихе вводят мочу: если ее яичники воспаляются - значит, женщина ждет ребенка, если же нет - результат отрицательный.
Итак, к дорогой цене, которую я платила, прибавилась еще и крольчиха. Я попросила, чтобы бедняжку, в порядке исключения, зашили после операции и отдали мне. На меня вытаращили глаза, но я была в своем праве. Я не могла допустить, чтобы погибло несчастное животное ради какого-то идиотского липового теста, никому не нужного, кроме садистов из страховой компании.
Назавтра, с отрицательным результатом в левой руке и крольчихой в правой, я вернулась в 'Мадраг' очень гордая собой.

В тот же день Жака увезли на 'скорой' с острым приступом аппендицита.
После операции я поселилась при нем в клинике.
Мы провели неделю нашего медового месяца в больничной палате, тоскуя о гондолах Венеции и кокосовых пальмах Багамских островов. Это были последние дни нашей совместной жизни. Выздоровев, Жак должен был сразу же уехать на съемки 'На ярком солнце' с Рене Клеманом и Аленом Делоном. А мне предстояло отправиться в Ниццу и приняться, пока я еще в силах, за 'Хотите танцевать со мной?'.
Мне казалось, что я не переживу разлуки.
Я останусь одна с моей тайной ношей, с грузом ответственности за очень важный для меня фильм, с сознанием своей ущербности и физической слабости, а мой муж будет где-то далеко, на яхте, недосягаемый даже по телефону - от этой мысли я плакала с утра до вечера и с вечера до утра. Жак, понимая мою проблему, переживал подлинную нравственную трагедию. Глубоко тронутый моим искренним смятением, он решил, сославшись на свою болезнь, расторгнуть контракт.
Это была огромная жертва.
Ради того чтобы быть со мной, он отказался от потрясающей роли - Морис Роне, сыграв ее, стал звездой. Жак пожертвовал для меня признанием, которое так необходимо всякому актеру.

Препоручив 'Мадраг' и Капи заботам четы итальянцев-садовников Анджело и Анны, которые приходили каждый день на несколько часов, мы - Ален, Жак, Клоун, Гуапа и я - отправились в Кань-сюр-Мер, где в горах для меня на время съемок был арендован красивый старый дом, принадлежавший одному антиквару.
Мне всегда было безумно трудно привыкнуть к незнакомой обстановке, особенно если, не успев освоиться, я застаю на новом месте 'комитет по встрече', неизбежный для всякой звезды мировой величины, официально приезжающей на съемки. Франсис Кон, мама Ольга, Мишель Буарон, Дедетта, моя гримерша, Маги, моя дублерша, Анна, моя ниццкая костюмерша (парижскую, Лоранс, не взяли, так как пришлось бы платить компенсацию), Танина Отре, художница по костюмам, антиквар и его дружки... Они заполонили дом, который должен был быта моим, а походил больше на киностудию. Площадь перед домом была черна от толпы. Художник фильма, Жан Андре, мой старый приятель, предусмотрительно поставил загородки, но люди проделали дыры и бесстыдно разглядывали все, что происходило 'у меня'. Я уж не говорю о неизбежных 'папарацци', которые, взгромоздясь на деревья, щелкали наперебой.
Франсис, очень славный человек, которого все с моей легкой руки звали Фран-Фран (такая у меня причуда - удваивать первый слог имен всех моих друзей), постарался устроить мне самый теплый прием. Шампанское, лососина, икра, экзотические фрукты... все полакомились, кроме меня - меня по-прежнему мутило.
В тот же день я узнала, что мой секрет был секретом полишинеля. Вся съемочная группа уже знала о моем 'бремени', и Франсис был мне бесконечно благодарен за то, что я скрыла этот факт от страховой компании, дав ему возможность снять фильм или, по крайней мере, начать его.
Я, как известно, недавно вышла замуж и вполне могла забеременеть в ходе съемок - в этом случае страховой компании возразить было нечего. Главное - чтобы в начале все было законно.
Уф! У меня появились союзники!
Мама Ольга говорила, что я сумасшедшая, но отважная. Глаза у нее были на мокром месте, когда она прижимала меня к груди, выражая надежду, что все пройдет хорошо. Она сообщила, что проведет со мной несколько дней, чтобы помочь мне освоиться и в случае чего поддержать. У Жака, когда он это услышал, судорожно сжались челюсти. Он не любил ее, находил навязчивой и считал, что его присутствия мне было бы вполне достаточно.
Мне надоели все эти зануды, и я отправилась в одиночку обследовать дом - очень милый, только битком набитый.
Случайно забредя на кухню, я столкнулась нос к носу с какой-то женщиной, которая улыбнулась мне и сказала, что зовут ее Муся, а здесь она для того, чтобы побаловать меня и помочь вести дом. Наконец-то я почувствовала, что встретила человека настоящего, простого, умного, доброго и бескорыстного. Я уселась рядом с женщиной, и мне сразу стало хорошо.
В сущности, я могла быть самой собой только с людьми, которые делали вид, будто не знают, кто я такая. Завязался разговор, я отдыхала душой, и время шло незаметно. Пахло супом, провансальскими травками, свеженатертым полом - это все были запахи Муси.

***
Я слишком поздно поняла, какую чудовищную совершила ошибку, не дав Жаку уехать на съемки 'На ярком солнце', помешав ему жить своей жизнью актера, жизнью мужчины, лишив его возможности чувствовать себя на равных со мной.
Напряженность между ним и мамой Ольгой все усиливалась. Мы с ним не были больше близки - ни в каком смысле. Мой день был заполнен: Ален, почта, счета, заказы, Муся, меню, покупки, обеды и ужины, телефон, хозяйство и мама Ольга, проекты, сценарий, поправки в диалогах и т.д. Мы с Жаком оставались вдвоем только поздно вечером, когда я с ног валилась от усталости, а он, сильный молодой мужчина в отличной форме, надеялся наконец хоть что-то получить от женщины, которая засыпала, вместо того чтобы отвечать на его вполне естественные желания!
Что-то у нас не клеилось!
Это было невыносимо. Я не могла стать 'отдыхом воина' задолго до того, как сыграла эту роль, не могла изображать безумную страсть, когда мне хотелось только принять горячую ванну и уснуть.
И потом, обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду. Пусть мне нечего было бояться, но я шарахалась от всего, что хоть мало-мальски напоминало мужское достояние, оно внушало мне только ужас, ужас, ужас!
Какое это было мучение!
Жак сходил с ума, и я его понимала, но можно было понять и меня! Мы с ним говорили на разных языках. Мы постепенно становились врагами, я от него устала, избегала его, чувствуя себя в безопасности лишь в присутствии третьего лица.
Накануне первого съемочного дня, 14 июля, мы все - Ольга, Ален, Муся, Жак и я - собрались на террасе и любовались великолепным фейерверком, озарившим разноцветными огнями Бухту Ангелов.
Мы пили шампанское, пахло Провансом, было тепло, пели цикады, Клоун и Гуапа, напуганные шумом и треском, забились под шезлонги. Было так чудесно, и я чувствовала себя почти хорошо, несмотря на волнение, которое всегда предшествует началу съемок.
Именно этот час почти полного блаженства выбрала мама Ольга, чтобы сообщить мне новость: Рауль Леви и Анри-Жорж Клузо предлагают мне с мая 1960 года сниматься в фильме 'Истина'. Это будет потрясающая картина, а трагедийная роль сделает из меня признанную актрису, станет венцом моей карьеры.
Я почувствовала, как Жак весь сжался!
Ольга все перечисляла, как много может дать мне такой фильм. В небе полыхало зарево, разноцветные искры падали и гасли в ночи. Я молчала, чувствуя, что неотвратимо надвигающаяся гроза вот-вот разразится. А между тем мне хотелось броситься Ольге на шею, сказать ей, как я счастлива, что мне сделано подобное предложение, хотелось пуститься в пляс, расцеловать всех подряд, хотелось смеяться. Меня переполняла гордость: такие люди, как Клузо и Леви, оказывали мне доверие.
Жак вскочил.
Лицо его было непроницаемо, кулаки сжаты. Он принялся ходить взад и вперед; его силуэт маячил на пламенеющем фоне фейерверка, как китайская тень. Вдруг он круто повернулся к Ольге:
- Могли бы, между прочим, поинтересоваться моим мнением... или я вообще не в счет в ваших играх, я, ее муж! Отныне я решаю, будет моя жена сниматься или не будет! А я не желаю, чтобы она снималась, скоро ей придется заниматься ребенком! Этот фильм - последний, в котором я разрешаю ей сняться, и то потому, что она подписала контракт еще до того, как я вошел и ее жизнь!
Я остолбенела. У нас сейчас не бальзаковские времена!
Да как у этого паршивца, который к тому же еще и живет за мой счет, язык повернулся сказать такое моему импресарио при моем секретаре, моей горничной и при мне самой! Ну нет, этого я не потерплю.
От ярости я не могла вымолвить ни слова, только чувствовала, как во мне поднимается жар и волна нечеловеческой силы захлестывает меня. Я готова была убить этого супермена на содержании, который посмел так нагло сунуть свой нос в мои дела, не имеющие к нему никакого отношения. Ольга, однако, сумела сохранить спокойствие, по крайней мере внешне. Она не понимает, сказала она, с какой стати он позволяет себе вмешиваться в деловой разговор, который касается только ее и меня.
Услышав это, Жак кинулся на нее, схватил за горло и заорал:
- Я ее муж, старая сводня, теперь я решаю, а я говорю нет, нет и нет, никогда, хватит этой курочке нести для вас золотые яички, кончено, кончено, кончено!
Ален уже разнимал их, умоляя Жака успокоиться, а Муся взяла меня за руку, чувствуя, что я вот-вот кинусь в драку.
Я действительно вскочила, словно подброшенная пружиной, и влепила Жаку пару великолепных пощечин - они были достойны лучших кадров мирового кино. То, что началось потом, не поддается описанию. Это был выплеск ярости, слишком долго копившейся и в нем, и во мне, бурное выяснение отношений, неуправляемая стихия; то, что мы делали, что кричали друг другу, не укладывалось ни в какие рамки дозволенного. Мы боролись не на жизнь, а на смерть, нам двоим было тесно в этом доме, на этой земле, один из нас должен был уйти навсегда. Я ненавидела его, ненавидела себя за то, что вышла за него замуж, что ношу от него ребенка, я хотела умереть, сдохнуть, сгинуть, а его оставить на всю жизнь калекой, импотентом. Я изо всех сил била его коленом между ног, я наказывала то, что сильнее всего меня унизило.
Ольга, Ален и Муся общими усилиями и с большим трудом растащили нас.
Я лежала на полу с распухшим лицом и адской болью в низу живота. Может быть, у меня будет выкидыш! Ольга позвонила маме и сказала, чтобы она приезжала немедленно, что мне очень плохо и что я вышла замуж за буйного психа.
Жак убрался - и слава Богу!
Срочно вызвали врача, он сделал мне какие-то противоспазматические уколы. А мне так хотелось, чтобы случился выкидыш! Но я была до того измучена, обессилена, растеряна, растерзана, что безропотно покорилась тем, кто занялся мною после этого незабываемого кошмара. Разумеется, о съемках назавтра не могло быть и речи.
Недурное начало!
С первого же дня у съемочной группы были сплошные проблемы, и все из-за меня. Но разве это моя вина? О, нет!
Сразу же приехала мама. Теперь со мной были обе мои мамы. Они окружили меня любовью и заботой, Ален и Муся неусыпно присматривали за мной, Клоун и Гуапа ластились ко мне, и благодаря всему этому я довольно быстро поправилась.

Снималась я, как будто глотала лекарство, необходимое, чтобы выжить. Я думала о Жаке. Несмотря ни на что я чувствовала свою зависимость от него: он был отцом ребенка, который спал - и наверняка видел кошмарные сны - у меня в животе.
Жак был мне нужен!
Куда он уехал? Он не давал о себе знать.
Мои мамы советовали мне развестись как можно скорее - они помогут мне растить ребенка, а я, по крайней мере, буду хозяйкой своей жизни, своих поступков, своего будущего. А не то я превращусь со временем в подобие матери Жака, зачуханную домохозяйку с пятью или шестью детишками на руках, покорную рабу большой семьи, главой которой будет он! От этой картинки к горлу снова подкатила тошнота, которой я так боялась, хотя в последнее время она мучила меня все реже.
Они были правы! Но тогда зачем я выходила замуж?
Зачем? Зачем? Зачем вообще все?
Однажды вечером Жак позвонил. Он был в Париже, пытался возобновить свой контракт, но слишком поздно. Морис Роне уже снимался. У Жака был грустный голос: он в отчаянии, он совсем потерял голову, он любит меня, он так несчастлив! Я чувствовала то же самое. Мы снова хотели быть вместе. Узнав об этом, мама и Ольга чуть не упали в обморок. Они ни минуты не останутся в этом доме, если вернется Жак! Они не меняют свои мнения, как перчатки, и если у меня семь пятниц на неделе, то на них я могу больше не рассчитывать. Я сама делаю себя несчастной. Мм нравится устраивать драмы и создавать сложности, и так далее, весь набор аргументов оскорбленных в лучших чувствах матерей.
Жак вернулся, обе мамы уехали.
Я была счастлива. Он тоже. В доме стало весело, собаки заливались радостным лаем, съемки шли прекрасно. Все было лучше некуда в этом лучшем из возможных миров!

Я получила приятное письмецо от Бернадетты Жером, моей юной протеже, которую я уже довольно долго опекала. Она сообщила, что выходит замуж. Самым большим счастьем для нее было бы, разумеется, видеть меня на свадьбе.
А самым большим горем было то, что у нее не хватало средств, чтобы купить настоящее белое свадебное платье, о котором мечтает каждая девушка. Я позвонила в фирму товаров для новобрачных 'Пронуптиа' в Гренобле, где жила Бернадетта, заказала платье ее мечты и подарила его ей на счастье!

Все дни напролет я танцевала. В объятиях Дарио Морено раз за разом отплясывала румбу - 'Тибидибиди-пой-пой!'. Порхала руках Филиппа Нико под неистовый рок-н-ролл. Обольщала Анри Видаля, зазывно покачивая бедрами в ритме супер-эротического блюза.
Танцы до упаду!
Мой четвертый месяц становился заметным. Плоский животик слегка округлился, но самым красноречивым свидетельством были мои груди. Каждые три дня костюмерше приходилось покупать мне бюстгальтер на номер больше. Я походила на подушку, перетянутую посередине! На меня надевали корсет, чтобы талия оставалась тонкой. Но от этого жировые валики расходились кверху и книзу!
Я уже начала бояться, что произведу на свет урода с деформированной головой или с увечьями от моих прыжков, скачков и пируэтов.

***
Жена Франсиса Лопеса, Сильвия, 25 лет, красивая до умопомрачения, играла роль этакой Маты Хари, любовницы моего мужа, Анри Видаля. Я смотрела на нее, немного завидуя ее красоте, фигуре, походке. С такой соперницей мне придется нелегко. Но выглядела она хрупкой и не совсем здоровой. На правом запястье у нее была незаживающая гноящаяся рана. Эту язву, которая причиняла ей ужасную боль, приходилось скрывать широкими золотыми и серебряными браслетами. Поползли жуткие слухи о лейкемии...

Однажды ко мне на студию неожиданно явились Рауль Леви и Клузо! Слава Богу, Жака как раз не было! Клузо собирался провести август в 'Золотом Голубе', в Сен-Поль-де-Ванс, и хотел поближе со мной познакомиться. Рауль был, как всегда, непринужденный, красивый, уверенный в себе и в своих планах. 'Истина' будет их шедевром, а я - ее героиней, вот и все!
Клузо, которого я никогда раньше не видела, произвел на меня странное впечатление. В этом маленьком сухощавом человечке отталкивающей наружности была какая-то волнующая чертовщинка.
Что я беременна и что Жак категорически против моего участия в фильме, им было абсолютно безразлично. Их интересовало только мое, лично мое мнение - и точка! Они оставили мне краткое изложение сценария и сказали, что заедут за ответом через несколько дней. То, что оказалось у меня в руках, было настоящей бомбой. А для меня - возможностью хоть раз в жизни проявить себя настоящей актрисой, способной играть в диапазоне от легкой комедии до глубокой трагедии.
Драма разразилась, когда Жак застал меня за чтением этого наброска 'Истины'. Он сказал, что запрещает мне раз и навсегда даже думать о съемках в подобном фильме, что этой ролью я опозорю себя перед ним, его семьей, нашим будущим ребенком, что мое падение разрушит все, в чем он видит залог нашей счастливой совместной жизни.
Я не переношу приказов, особенно лишенных смысла; у меня сразу возникает желание побороть то, что я называю идиотизмом в чистом виде. Я - взрослый, независимый человек, я отвечаю за себя и за тех, кто со мной связан, я вправе принимать решения сама, без давления с чьей-либо стороны. От диктаторских замашек Жака я стервенела.
Я решила не обращать на него внимания!

Это было хуже всего.
Жак разорвал сценарий, приказал Алену не подзывать меня к телефону, если позвонят Леви или Клузо. Он запер меня в моей комнате - чтобы дать мне время одуматься. Окна выходили на крутой склон очень глубокой ложбины. Нечего и пытаться выпрыгнуть в окно - надо быть самоубийцей. Эта мысль манила меня как выход из кошмара: будто бы я проснусь где-то в другом месте. Внезапно навалилась страшная усталость. Что я делаю, зачем так отчаянно борюсь с жизнью, с Жаком, с самой собой, со своим положением замужней беременной женщины, со своим безнадежным одиночеством, с этим фильмом - рискованной затеей, которая скорее всего принесет мне только новые проблемы?!
У меня началась истерика!
Я выла, колотила себя кулаками по животу, бросалась на мебель - пусть я покалечусь, зато убью наконец растущее во мне существо, которое слишком дорого мне достается.
В ящике моего ночного столика лежали таблетки гарденала. Доктор дал мне их на случай бессонницы или нервного перенапряжения после чересчур утомительных дней. Я приняла всю упаковку. Понимала ли я тогда, что делаю? Я хотела освободиться - во всех смыслах этого слова, - хотела и не могла, будучи пленницей моего слишком известного имени и собственнической натуры Жака, пленницей моего тела, моего лица, моего ребенка.
Если б меня не вырвало, я бы, наверное, умерла. Неделю я была между жизнью и смертью, почти не приходила в сознание. Меня мучили почечные колики, так как из-за большой дозы снотворного отказали почки - таков был печальный результат моего безрассудного поступка.

Съемки прекратились, журналисты не дремали, скандала удалось избежать только благодаря находчивости продюсера: он объявил, что я вывихнула ногу, чересчур увлекшись акробатическими танцами.
Жак снова куда-то исчез. Дедетта, Ален и Муся дни и ночи просиживали у моей постели. Приехала Ольга. Добрый доктор Гийом явился осмотреть меня по поручению страховой компании. Я так хотела уйти навсегда - а вместо этого снова оказалась в центре всеобщего внимания. Возможно, некоторые из вас, читая эти строки, пожмут плечами и сочтут меня легкомысленной, трусливой, избалованной дурой. Но, может быть, другие, более тонко чувствующие, поймут все мое тогдашнее смятение и не осудят меня.
Работа над фильмом тем временем с грехом пополам продолжалась; снимали сцены с Сильвией Лопес, которая тоже чувствовала себя скверно. Я выкарабкалась, но была еще очень слаба.
Мама ежедневно справлялась обо мне, но приехать ухаживать за мной не рискнула, боясь столкнуться нос к носу с Жаком, которого она люто возненавидела. Ольга привела в порядок мои дела, устроила встречи с Клузо и Раулем. Из чистой бравады я подписала контракт, связавший меня с 'Истиной'. Я не знала, буду ли еще когда-нибудь в силах сниматься, но, дав согласие, я доказала, что по-прежнему сама за себя решаю.
Я стала быстро уставать. Маги пришлось заменять меня во всех сценах, связанных с физическими нагрузками. Непосвященный зритель не мог ни о чем догадаться: она была моей точной копией, только тоньше и стройнее - я-то тяжелела день ото дня.

Бернадетта и ее муж Бернар навестили меня на студии 'Викторина'. Передо мной предстала молоденькая девушка, робкая, краснеющая по любому поводу, такая скромница, ну настоящая птичка-невеличка! Она глубоко тронула меня: в ней было столько поэзии, столько кроткой доброты и благодарности. Как велика порой дистанция между мечтой и действительностью! Девочка впервые в жизни встретилась с 'самой Брижит Бардо', воплощавшей для нее апогей успеха, счастья, везения, сказочной жизни кинозвезд! И увидела просто женщину, измученную морально и физически, совсем не похожую на шаблонную знаменитость, которую она себе представляла.
Она была гораздо счастливее меня.

Время от времени я виделась с Клузо.
Он пытался докопаться до сути моего характера, чтобы легче было потом со мной работать. От его визитов мне становилось не по себе. Клузо, несмотря на свой золотушный вид, среди снимавшихся у него актрис слыл Дон Жуаном. Ни одной он не пропустил. Тот факт, что я ждала ребенка, нимало его не смущал, напротив, он находил в этом особую прелесть! Меня от него воротило, и мне было безумно трудно осаживать его. Но после того как он наконец все понял, я провела с ним удивительные часы. Мне открылись его интеллект, способность тонко чувствовать, ясность ума, его макиавеллизм, садизм, но и его ранимость, одиночество, боль; я лучше узнала его, но по-прежнему остерегалась. Это был человек со знаком 'минус', пребывающий в постоянном конфликте с самим собой и с окружающим миром. От него исходило какое-то странное обаяние, ощущение разрушительной силы.

Лазурный берег, оккупированный августовскими курортниками, превратился в отстойник пошлости. Кемпинги бляшками экземы уродовали, оскверняли прекрасный пейзаж. Потная толпа, масса обожженных солнцем и еще белесых тел заполонила все уголки края, бывшего некогда вотчиной принцев и аристократии, которых дорвавшаяся до власти посредственность изгнала навсегда.
Мне хотелось купаться и загорать. Но было слишком много народу, особенно в воскресенье, мой единственный свободный день. Пляжи и бассейны брали штурмом; покажи я туда нос, представляю, какая поднялась бы смута!
Опять приехал Жак.
Он, можно сказать, вернулся в лоно семьи, но его возвращение не вызвало такой эйфории, как в первый раз. Я знала, что он опять уйдет, как только я признаюсь ему, что подписала контракт на 'Истину'.
Для меня он был здесь на временном постое.
От наших отношений комнатной температуры мне было мало радости; правда, в одно из воскресений он взял напрокат катер увез меня на целый день в открытое море. Мой живот походил на маленький буек, и казалось, будто я держусь за него, лежа на спине посреди безбрежного и пустынного соленого простора. Я нежилась в воде, обсыхала на солнце и чувствовала, как пробуждается жизнь в моей крови, в моем сердце, в моем теле. Как необходимо мне солнце, чтобы выжить, как я люблю море и его тайну!
Я очень привязалась к Мусе и спросила ее, не согласится ли она стать няней моего ребенка. Она уже хорошо знала меня, привыкла к царившей в доме атмосфере 'кабаре', была в курсе моих отношений с Жаком. Только славяне, мудрые и веселые от природы, способны на такую снисходительность к людям. Муся могла бы быть моей матерью, могла быть и матерью моему ребенку. Она с радостью согласилась, и у меня камень с души свалился. С Аленом они отлично ладили; было даже решено, что, когда Муся будет брать выходной, заменять ее будет Ален: никому постороннему он не желал передавать право заниматься младенцем.
Я была на пятом месяце!
Стало немножко заметно, какое там немножко - очень! Талия у меня теперь отсутствовала, снимать можно было только 'американским' планом, не ниже 'роскошеств', как говорил оператор Луи Не, старый мальчишка с парижских улиц, милейший человек и бог кадрирования.
Для меня фильм был почти закончен. Самое время! И тут страшное, невероятное известие ошеломило меня: Сильвия Лопес умерла от лейкемии. Никакие врачи, никакое лечение - ничего помогло. Она угасла, оставив мир скорбеть по ее красоте и молодости, по ее любви к жизни и умению добиваться своего. Я не могла не думать, что умереть следовало бы мне, мне, я-то ведь все для этого сделала!
Ее смерть сама по себе была трагедией, а для фильма она обернулась настоящей катастрофой. Чтобы поскорее закончить со мной, Буарон оставил съемки нескольких сцен с Сильвией на потом. Теперь надо было начинать все заново с другой актрисой, и это при том, что я могла сниматься только крупным планом! Часть декораций сохранили для съемок с новой актрисой, но контракт съемочной группы со студией 'Викторина' истекал. Надо было освободить место следующему фильму, и все остатки наших декораций громоздились на одной площадке. Тем временем Франсис Кон лихорадочно искал актрису, которая могла бы войти в роль без долгой подготовки. Это оказалась Доун Адамс!
Все сцены были сняты заново с ней! Снимали на скорую руку, чаще всего крупным планом, декораций не хватало, а мой живот занимал слишком много места. Мне казалось, что я вижу Сильвию, а передо мной была Доун. Мы с Анри Видалем очень тяжело переживали скоропостижную, такую неожиданную кончину Сильвии. Но таков уж закон зрелищ - может случиться несчастье, а продолжать все равно надо.

Я заехала ненадолго в 'Мадраг', затем вернулась в Париж и стала готовиться к переезду в квартиру побольше, как вдруг соседка сообщила мне, что продает свою. Вот удача! Квартира прямо-таки свалилась с неба - я смогу видеть ребенка, когда захочу, стоит только пересечь лестничную площадку. Он будет жить там с Мусей, а я останусь в своей квартире, которую так люблю.
Уже было решено, что я, как все знаменитости, буду рожать в клинике 'Бельведер', самом снобистском медицинском учреждении того времени.
А пока я потихоньку обустраивала квартиру, которая должна была стать детской. Там была комнатка, предназначенная младенцу, и огромная, залитая солнцем гостиная с пятью окнами, которую я отвела под кабинет Жака. Мне очень нравилось обставлять и украшать квартиру. Делать из хижины дворец - это я всегда обожала. Я, по-моему, не обделена вкусом и выдумкой, у меня в этом плане много забавных и практичных идей.
И вот в этот-то период относительного спокойствия Жака призвали в армию. Эта новость нас потрясла! Его отсрочка кончилась, ее не продлили. Служба в то время продолжалась от двух с половиной до трех лет. Шла война в Алжире.
Я о военной службе была столько наслышана, как будто прошла ее сама! Я знала об уставах, знала, что надо пить, чтобы нашли белок в моче, знала, как глупы унтер-офицеры и какая вся это чудовищная потеря времени. Я становилась воинствующе антимилитаристкой.
Как я буду жить целых три года без Жака?
Конец его актерской карьере, его далеко идущим планам, честолюбивым замыслам о собственных фильмах.
Мы плакали, обнявшись, но наши слезы никого не трогали, кроме нас самих, и безотказный капкан административного аппарата уже захлопывался за молодостью, которую один из множества мужчин должен был отдать Франции. Жак поклялся мне, что его комиссуют, он добьется этого ради меня, пусть даже ценой своего здоровья, репутации, жизни, в конце концов.
Он уехал 20 сентября, в день выхода на экраны фильма 'Бабетта идет на войну'. На афишах Жак выглядел бравым лейтенантом. С горделивым видом он красовался рядом со мной на стенах парижских домов и рекламных страницах газет.

Я в день премьеры сидела дома в полной прострации, не силах пойти на представление картины прессе и опостылевшим гостям, без которых не обходится ни одно событие в парижской жизни. Рауль Леви рвал на себе волосы. Ни Жак, ни я не могли помочь ему в раскрутке фильма. Пришла Ольга. Она говорила, что одно небольшое усилие с моей стороны обеспечит 80% успеха, что, несмотря на красные глаза и округлившийся животик, я все равно красавица, но с таким же результатом она могла обращаться к стенке: я ее даже не слушала.
Я думала о Жаке, о его отчаянии, о холодной, похожей на тюрьму казарме, в которой его, беднягу-новобранца, будут донимать шуточками и насмешками, неизбежными для знаменитости. От того, что он мой муж, будет еще хуже.
'Бабетта' одержала победу в своей войне и была благосклонно принята публикой: зрителей привлекла чета, которую составили мы с Жаком, окружавшие нас великолепные актеры - Франсис Бланш и другие - и вся эта потешная и уморительная война не всерьез.
А Жак после уик-энда, проведенного в вооруженных силах, вернулся мрачнее тучи. В то время освободиться от воинской службы было практически невозможно, и никакие липовые оправдания всерьез не принимались. Годными признавались самые хилые из сынов Франции. Для пополнения рядов армии мобилизовали даже тех, кто прежде был комиссован; иные воинские части, наверно, представляли собой отряды рахитиков.
Жак делал ставку на психическую неуравновешенность. При его действительно подавленном настроении он без труда сыграл нервную депрессию, отказался принимать пищу и демонстрировал полное равнодушие ко всем и вся. Однако его физическую форму признали более чем удовлетворительной, и приговор был: 'годен к службе'. Душевное состояние новобранцев мало интересовало военных. Жак твердо решил с помощью своего друга доктора Д. подорвать свое здоровье до мобилизации, лишь бы избежать кошмара, которым была для него и для меня эта бесконечная и бессмысленная воинская служба. Он ничего не ел, накачивался кофе, перестал спать и поглощал в огромных количествах успокоительные и снотворные. Он исхудал, глаза ввалились и покраснели. Его нервозность внушала опасения! Слабость не поддавалась описанию! Доктор Д. мерил ему артериальное давление - оно неуклонно падало!
Я перепугалась не на шутку!
Я жила с тяжело больным человеком, больным от нашего бесчеловечного общества, которое забирает себе лучшее, а отдает только худшее. Я видела, что Жак разрушает себя, что он, возможно, навсегда погубит свое здоровье, и все это ради того, чтобы быть со мной, когда родится наш ребенок.
Какая несправедливость!
Почему человек не волен сам выбирать между войной и миром? Почему войну навязывают тем, кто отвергает ее и ненавидит?

На Поль-Думере мы жили, как в клетке.
Правда, мы могли пересечь лестничную площадку и оказаться в квартире напротив: еще несколько квадратных метров, где можно было ходить кругами. Но мы просто сходили с ума! Как же я понимаю зверей, на всю жизнь запертых в тесных клетушках зоопарка!
Доктор Лаэннек, которому предстояло принимать у меня роды, посоветовал мне по часу в день гулять пешком в Булонском лесу с моими собаками. Но как я могла совершать этот необходимый моцион, когда десятки набитых фоторепортерами машин поджидали меня возле дома?
Я заказала у Дессанжа парики - черные, с короткой стрижкой. Выйти я никуда не могла и видела, как с каждым днем увеличивается темная полоса у корней моих светлых волос. Нужно было покраситься, но сама я никак не могла этого сделать. Весь день я ходила в парике, это было очень мило, но вечером, сняв его, я видела мои волосы, слипшиеся, тусклые, как слежавшееся сено, видела широкую каштановую полосу у корней и чувствовала себя грязной, неухоженной. А ведь длинные густые волосы всегда были моей гордостью, моим лучшим украшением. Что же я с ними сделала?
Наконец однажды я решила, надев черный парик, поехать к Дессанжу подправить свою красоту. Жак увидел меня, когда я была уже готова, на выходе, в сопровождении Алена, который должен был вести машину.
-Куда это ты?
-К Дессанжу, покрасить волосы.
-Я тебе запрещаю!
- Могу я узнать, на каком основании?
- Запрещаю, и все!
- А я все равно поеду!
Затрещина обрушилась на меня, прежде чем я успела среагировать. Моя голова так стукнулась о дверцу стенного шкафа, что та треснула: в резьбе осталась пробоина! От такого нокаута я отключилась на несколько секунд и упала. К счастью, парик немного смягчил удар. Я чувствовала, как сильно стучит что-то виске в ритме ударов моего сердца. Очень долго я лежала, скорчившись, на полу и плакала.
Мне хотелось умереть.
У меня даже не хватало духу подняться; жизнь сломила меня! Почему, ну почему всё и все против меня? Даже человек, которого я любила больше всех на свете, которого поддерживала вопреки всему? Если я уже не имею права пойти к парикмахеру?.. Я ни с кем не вижусь, я стала толстой и безобразной, грязной, нечесаной, неухоженной!
Ален долго ждал меня внизу, окруженный фоторепортерами, которые тоже меня ждали. Я все не выходила; наконец он поднялся и нашел меня лежащей в позе зародыша, с синяком у виска, в полной прострации.

Моя правая почка оказалась слабой, а в результате падения весь вес младенца пришелся на нее, и в тот же вечер меня скрутил приступ нестерпимой боли. Срочно вызванный доктор решил было, что это выкидыш, но потом определил почечную колику. Я так мучилась, что пришлось вколоть мне морфий. Я и не знала, как хорошо бывает после этого чудодейственного укола. Боль утихла, и я парила в каком-то удивительном мире.
Какие все вокруг красивые, какие все добрые!
Даже Жак, склонившийся надо мной, казался мне сказочным существом. Мама, ласковая, встревоженная, смачивала мне губы ледяной водой, а я бредила, купаясь в беспредельном блаженстве, я пугала всех, а сама обретала покой.
Это был первый из длинной череды приступов, не отпускавших меня до рождения Николя.

На Жака после той памятной затрещины я смотрела с ненавистью. Теперь я ждала его отъезда в армию - пусть остается там как можно дольше и оставит меня в покое! Треснувшая дверца стенного шкафа постоянно напоминала мне о его несдержанности, злобе и дурацком желании непременно настоять на своем. Я мечтала, чтобы с ним обошлись так же безжалостно, как он обошелся со мной.
Однако в день отъезда я увидела, какой он жалкий, слабый, подавленный, - и гадких мыслей как не бывало: я думала только предстоящих ему мучениях и о том, что я останусь одна, соломенной вдовой с ребенком на руках по милости незыблемой и беспощадной административной системы.
Меня опять мучили почечные колики.
Оставшись дома одна, я звонила, как правило, среди ночи, ассистентке доктора Лаэннека. Она делала мне спасительный укол морфия и засыпала рядом со мной в кресле, а я тем временем купалась в море блаженства. Доктор Лаэннек, встревоженный частыми приступами, испугался, что морфий может сильно навредить ребенку. Он осмотрел меня дома и посоветовал сделать рентген, чтобы определить положение плода. К рентгенологу необходимо было поехать: не мог же он прийти ко мне со всей своей аппаратурой!
Я по-прежнему жила в осаде: фоторепортеры обосновались в бистро на первом этаже, у консьержек в соседних домах и даже сняли за бешеные деньги комнаты для прислуги в доме напротив, окна которых смотрели прямо в мою гостиную. Я жила с закрытыми окнами и задернутыми шторами, боясь всех и вся. И вот теперь надо выйти и встретить армию противника лицом к лицу! Как быть?
Черный парик и очки преобразили меня; Алена я попросила ждать меня с машиной у черного хода соседнего дома. Я не знала, что длинные языки сделали свое дело, и мой план тайного выхода перестал быть тайной благодаря щедрым чаевым.
Ничего не подозревая, я вышла к дому 28 по улице Виталь.
Машины там не оказалось. Я была одна!
Но недолго! Двое репортеров ринулись на меня... я услышала щелканье фотоаппаратов... они взяли меня в тиски, прижали к стене, я была в их власти... Я заметалась, толкнула дверь черного хода, из которой только что вышла, и попыталась убежать от них. Не тут-то было: они кинулись за мной, втиснули в узкий, вонючий проход, заставленный мусорными ящиками. Как загнанный зверь, я попыталась проскочить между ними и бачками для отбросов. Они толкали меня, загораживали дорогу, и кончилось тем, что я упала прямо в огромный ящик из зеленого пластика, который стоял открытый, точно только и ждал меня. Итак, я, с животом, лежу в помойке.
Вот он - сенсационный кадр, за которым они охотились столько дней!
Потом я узнала, что Алена с машиной трое репортеров остановили в начале улицы, создав чудовищную пробку; они не освобождали путь, дожидаясь, пока я, сфотографированная, окруженная, униженная, буду у них в руках. В съехавшем набок парике, с пылающим лицом, я вернулась в свое ненадежное убежище на восьмом этаже. Нет, решительно, жизнь ополчилась против меня! При всем моем горячем желании, я не могла больше бороться. Я проглотила все снотворные таблетки, какие попались под руку. Те, что оставил Жак, и те, что выписал мне доктор.
Ну и натворила же я беды! Врачи сменяли друг друга у моей постели и никак не могли вытащить меня из глубокой комы! Перевезти меня в клинику было невозможно: на другой день о случившемся кричали бы газеты всего мира.
А тем временем Жак, ничего об этом не зная, был доставлен в госпиталь Валь-де-Грас в безнадежном состоянии: он вскрыл себе вены.

Мой час еще не пробил... я пришла в себя.
Что-то слишком часто я уходила за грань и возвращалась. Я смертельно устала. Я не поднималась с постели и терпела адские мучения от почечных колик. Не успела я прийти в себя от комы после снотворного, как меня отправили в нирвану с помощью морфия.
Мне было очень плохо, и только морфий приносил подлинное облегчение. От подавленного настроения, от одиночества приступы - то истинные, то притворные - все учащались. Доктор Лаэннек категорически заявил, что больше не станет колоть мне морфий, что это слишком вредно для ребенка и для меня. Теперь я звонила среди ночи другу Жака, доктору Д., чтобы получить свою дозу. Этот добрый доктор, знавший, что меня беспокоило, и каким радикальным способом облегчал мои мучения Лаэннек, не жалел пальфиума, нокеля и других производных морфия.
Благодаря ему я снова видела прекрасные сны!
Я с трудом просыпалась около полудня, еле тащилась в ванную, а уж одеться было для меня почти непосильной задачей. Ален приносил мне почту - я на нее и не глядела.

Время от времени в журналах типа 'Пари-Матч' или 'Франс-Диманш' появлялись безобразные фотографии. Жака засняли за решеткой в его келье в Валь-де-Грас. Он походил на несчастного зверя в зоопарке. Увидела свет, разумеется, и моя коррида с мусорным ящиком!
Представляю, что могли о нас подумать!
От Жака я не получала никаких вестей. Только его санитар, славный парень, иногда звонил мне и говорил, что он в изоляторе, в ужасном состоянии - и все!
Именно в это время, не самое веселое в моей жизни, некая рекламная компания оклеила стены Парижа гигантскими афишами, восхваляющими достоинства минеральной воды: 'Бэбэ любит Шарье'*.(* Игра слов: 'В.В.' - инициалы Брижит Бардо и 'bеbе' - бэби, младенец.) Ну да! Была такая минеральная вода 'Шарье', забытая Бог весть сколько лет назад, и вот нашелся предприимчивый человек, который в подходящий момент вспомнил о ней.
Мэтр Жан-Пьер Ле Ме, мой тогдашний адвокат, отсоветовал мне судиться: они в своем праве, придраться не к чему. Источник Шарье существовал с незапамятных времен, существует, кстати, и по сей день, но прославился он ненадолго, только благодаря хитроумной формулировке, столь актуально прозвучавшей в то время. Причем написали 'бэбэ', а не мои инициалы - знаменитые 'Б.Б.' И все же это могло дать повод для весьма сурового решения суда: я не уверена, что они бы непременно выиграли!
Но кто бы там ни любил Шарье на стенах в Париже и провинции, а Б.Б. ждала Шарье, изнывая от нетерпения и тревоги, на авеню Поль-Думер.

Беда не приходит одна.
Несчастья следуют чередой, непохожие друг на друга. Глубокой ночью 2 декабря утонула значительная часть населения Фрежю; плотину Мальпассе прорвало. Бурлящий ледяной поток ворвался в уснувшие дома, унося с собой мужчин и женщин, детей, стариков, животных, мебель, стены, машины и тракторы.
Небывалая катастрофа.
Все эти несчастные люди, невинные жертвы, застигнутые во сне, не в состоянии были спастись. Ущерб был колоссальный, число погибших тоже. Радио, телевидение, газеты объявили сбор средств для помощи пострадавшим. Разумеется, обратились и ко мне. Я помогла им от всего сердца.
С телевидения ко мне прислали молодого репортера по имени Кристиан Бренкур. От себя лично я передала чек на миллион франков и попросила всех откликнуться на этот отчаянный призыв о помощи, Кристиан с тех пор стал моим верным другом. Мы познакомились благодаря катастрофе и пережили потом еще немало других.
Этот прорыв плотины навсегда останется для меня верхом ужаса и несправедливости, напоминанием о том, как безмерна сила стихий и как слаб человек в сравнении с разбушевавшейся природой!

10 декабря 1959 года меня разбудил телефонный звонок.
Фран-Фран неживым голосом сообщил мне, что умер Анри Видаль.
Что?
Я завопила в трубку, забилась в истерике!
Я кричала, рыдая, нет, это невозможно, я не хочу, нет, только не он, такой живой, такой веселый, молодой, красивый.
Нет, нет, не-е-е-ет...
Мой крик перешел в жалобный вой обиженной собаки, я повторяла 'нет' и не могла остановиться. И все же 'да' - Анри Видаль умер ночью от сердечного приступа в возрасте 40 лет. Это было так несправедливо, так ужасно, что я не могла, не хотела в это поверить. Судьба ополчилась на фильм 'Хотите танцевать со мной?'. Сперва умерла Сильвия Лопес, такая молодая и красивая, теперь Анри Видаль, в расцвете лет и совершенно здоровый! Бог любит троицу, третьей буду я - я умру при родах. Смилуйся, Господи! Смилуйся!
Я накинула пальто прямо на ночную рубашку и велела Алену немедленно везти меня на остров Сен-Луи, в отель 'Ламбер', где жил Анри. Плевать мне на всю эту мразь, на репортеров, которые кружат, как стервятники, поджидая добычу. Мой близкий друг, мой замечательный партнер умер, и пусть мир рушится ко всем чертям, а я помчусь к нему, даже если уже ничем не могу ему помочь.
Эта смерть глубоко потрясла меня.
Неделю спустя, 18 декабря 1959, как пышные похороны, состоялась премьера 'Хотите танцевать со мной?'. На экраны Парижа вышел не фильм - кладбище!

Жак вернулся с временным освобождением от военной службы - это вместо ордена Почетного легиона.
Он был не в себе. Я тоже.
Мы уехали за город, попытаться успокоить наши смятенные души. В Фешроле нашлась чудесная сельская гостиница под названием 'Приют Святого Антония'. Держала ее Жермена, женщина, много в жизни повидавшая. Там я познакомилась с изумительным врачом, гинекологом, доктором Буане. Его простота покорила меня. Роды, считал он, это вполне естественно, и бояться и вовсе не надо. Это ведь тот же любовный акт, только наоборот! Он так умел успокоить, представить все в прекрасном свете! Я тут же решила оставить Лаэннека с его светскими замашками ради Буане с его простотой и 'спокойной силой'! За месяц до родов менять врача! Дружный вопль мамы, Ольги, Алена и иже с ними.
Только Жак понял и одобрил меня. Буане и его подключил к шей подготовке к родам без боли! Он объяснил ему, как все будет происходить, чтобы Жак как бы непосредственно участвовал в рождении своего ребенка.

Осада дома на Поль-Думере продолжалась, это стало пострашнее осады Алезии. Не осталось ни одного окна напротив, где не маячил бы телеобъектив, нацеленный на наши окна. Каждый входивший или выходивший слеп от вспышек.
Мне было жаль жильцов дома!
Бедняги, прежде жившие так спокойно, теперь не могли избежать вторжения одержимой толпы в их частную жизнь. По счастью, среди них не нашлось парочки нарушителей супружеской верности, пришедших скрыть свою греховную любовь в этом благопристойнейшем доме, казалось бы, гарантирующем сохранение тайны.
При таком наплыве международной прессы я никак не смогла бы в день X отправиться в клинику, не вызвав вопящего, щелкающего, ужасающего шквала; поэтому моему врачу, моим родителям, моему мужу и мне самой пришлось срочно принимать меры. Надо было оборудовать родильную в квартире напротив, предназначенной для будущего ребенка. Я связалась с одной специализировавшейся на этом фирмой, и нам доставили множество орудий пыток, достойных Инквизиции. Стены и пол покрыли белым пластиком! Посреди всего этого сверкал сталью стол для роженицы. Были там баллоны с кислородом и азотом, каждый - с манометром, гибкой трубкой и страшной резиновой маской. В стальных коробках прятались маленькие, но острые инструменты. Весь этот устрашающий арсенал был достоин самых жутких фильмов о Франкенштейне. Чтобы не пугать меня заранее, мне не разрешалось входить в квартиру напротив. Как все запретное, она манила меня; на какие только уловки я не пускалась, чтобы хоть что-нибудь увидеть сквозь стеклянные квадратики двери, которая тоже была затянута занавеской из белого пластика.
Я купила колыбель, шкафчик для пеленок, подогреватели для бутылочек и английскую прогулочную коляску с большими колесами. Но детского приданого у меня было немного. Бабуля связала какие-то белые вещички - я хотела, чтобы все было только белое. Они были такие крошечные, даже не верилось, что в них поместится ребенок. Одна фирма, выпускающая товары для новорожденных, должна была прислать мне в подарок все необходимое ребенку в первые годы жизни.
Муся приехала и царила во владениях напротив.
Клоун и Гуапа выражали свое недоумение непрестанным лаем. Клоун, более нервный, чем Гуапа, бросался на каждого, кто проходил из одной квартиры в другую - двери были все время открыты, потому что ходили туда-сюда часто. Пришлось отдать Клоуна доктору Д., который его очень любил. Я была в отчаянии от разлуки с моим милым коккером!
Решительно, роды становились тяжким испытанием.
Я воспринимала их как расплату с жизнью и твердо решила: если выживу, никогда больше не стану рабой младенца, который так глупо переворачивает жизнь женщины, плохо ко всему этому подготовленной. Я стала огромной, хоть и затягивала, насколько могла, свой 'пояс для беременных'. Я ничего не ела, наивно думая, что не буду больше полнеть! Я весила 60 кг! Это казалось мне чудовищным ожирением по сравнению с моими обычными 52 кг!
Жак выглядел очень усталым, подавленным: испытание, которое он так трагически пережил, оставило на нем неизгладимый отпечаток на всю жизнь. Как сказал бы мой Бум, 'ваши дела следуют за вами по пятам'.
Рождество и Новый год прошли у нас совсем не празднично. Только мама прислала мне украшенную елочку, чтобы соблюсти традиции. Проходя мимо нее, я думала: 'Пахнет елкой!'
Комментарии излишни!

XV
С 1 января 1960 года ввели новые франки. Надо было учиться выписывать чеки, отнимая два нуля от наших старых привычек. Горе тем, кто забывал, что миллион превратился в 10 000 франков - их банковский счет мог понести серьезный урон.

Вечером 10 января мы - Жак, Гуапа и я - смотрели телевизор. Было воскресенье, у горничной выходной. Я лежала и наслаждалась записью 'Кармен' в 'Опера' с Джейн Роде и оркестром Роберто Бенци. 'Кармен' вошла в репертуар 'Опера' это было событие. Я думала о Бизе, о том, как осчастливило бы его это признание через столько лет после его кончины, и тут вдруг острая боль пронзила мне живот. Согнувшись пополам, задыхаясь, я едва смогла пересохшими губами сказать Жаку: 'Началось'.
- Что началось? - спросил он.
До чего же мужчины порой туго соображают, дебилы, да и только!
Под звуки знаменитой арии тореадора, которого ждала любовь, я корчилась в спазмах такой силы, что мой организм, конечно же, не мог долго этого выдержать.
Я стану третьей жертвой фильма 'Хотите танцевать со мной?'.
Я умру, умру, я точно знаю.
Я далеко не неженка. Мне выпадали в жизни физические страдания, боли на грани переносимого, и всегда я с ними справлялась. Но то, что терзало мой живот, раздирало меня надвое в ту ночь с десяти до двух часов, находится за пределом всех человеческих возможностей. Как смертельно раненный зверь, я кричала, не сдерживаясь, не воспринимая ничего, кроме своей боли. Схватки следовали одна за другой так часто, что я не успевала перевести дыхание. Я хотела выброситься из окна!
Я была вся мокрая от пота, волосы слиплись, меня рвало, изо рта текла слюна. Я лежала на полу, сотрясаясь в таких конвульсиях, что перекатывалась из угла в угол, как те одержимые бесом, то успокаиваются при виде распятия.
Доктор Буане пытался заставить меня дышать, как дышат щенята, часто-часто и очень сильно выдыхая, но куда там! Другая жизнь во мне, которая была сильнее моей собственной, пользовалась моим телом, чтобы принять свою судьбу. Я стала ненужным коконом, который куколка покидает, превращаясь в бабочку.

Меня перенесли на холодный стол, на который женщину кладут, как на жертвенный алтарь. Я видела склоненные головы нему моих широко раздвинутых ног. Я всегда была так стыдлива во всем, что касалось секретов моего тела, тайны моего пола - и вот я лежу, разодранная, окровавленная, словно туша на прилавке мясника, и меня потрошат глазами все эти незнакомцы. Какая-то могучая сила заставляла меня исторгать наружу меня самое. Испуская нечеловеческие вопли, я выталкивала все мое нутро. Я вдыхала отвратительный запах, было душно, анестезиолог дал мне маску, я задохнулась. Дьявольский перезвон колокольчиков у меня в ушах слился с криком новорожденного, перед тазами замелькали желтые и синие полосы, как будто вдалеке я слышала бесконечно повторяющееся эхо, и мое тело охватил огонь где-то в самой его сердцевине.
Все, я умираю...

Я открыла глаза и удивилась, что не вижу больше горы раздувшейся до предела плоти, которой был мой живот, а на ее месте оказалось что-то теплое - я подумала, что это резиновая грелка. Сильно жгло между ног. Я чувствовала только эту боль, той, другой больше не было! 'Резиновая грелка' тихонько шевелилась на моем животе - это было первое знакомство с жизнью.
Когда я, окончательно придя в себя, поняла, что это мой ребенок тихонько ползет по мне, я завопила, умоляя, чтобы его забрали: я носила его девять кошмарных месяцев, я не хочу его видеть! Мне сказали, что у меня мальчик!
- Мне все равно, я не хочу его видеть!
И я забилась в истерике...

Это может показаться крайностью, согласна, это нелепо, не укладывается в голове.
И все же я отвергала моего ребенка!
Он был как опухоль, которая питалась мною, которую я носила в моем разбухшем теле и так долго ждала благословенной минуты, когда меня наконец избавят от нее. И вот теперь, после того как кошмар достиг высшей точки, я должна была на всю оставшуюся жизнь взвалить на себя то, что принесло мне столько мук.
Нет, ни за что, лучше умереть!

Всю ночь я не спала, терзаясь мучительным страхом. Мне никак не удавалось представить ребенка в моей жизни, а между тем он уже был. Бедный малыш, ни в чем не повинный, спал свою первую ночь, отвергнутый, далеко от меня, за лестничной площадкой и двумя крепко запертыми дверями. Наверное, я была чудовищем!

Внизу авеню Поль-Думер превратилось в бушующее живой море. Сотни и сотни фоторепортеров и журналистов остановили уличное движение. Были тут и просто любопытные: зеваки, таксисты, автомобилисты, почтальоны - все обсуждали рождение самого знаменитого ребенка года. Моя консьержка, мадам Аршамбо, заперла подъезд на ключ, предварительно выгнав половой щеткой самых ловких репортеров, притаившихся на каждом этаже. Вызванный папой полицейский нес охрану у дома, как будто это была резиденция главы государства. Автомобильные гудки на все лады скандировали добрые пожелания в мой адрес от всей этой безымянной и гордой за меня толпы!
С самого утра дом был заполнен цветами; тысячи букетов, великолепных, и скромных, прислали все, кто меня любил, и богатые, и бедные. От Робера Оссейна мне доставили восхитительную золоченую клетку, в которой пели две прелестные канарейки.
Жак, взволнованный, потрясенный до глубины души, смотрел меня с бесконечной благодарностью. Радость переполняла его: родился сын, долгожданный, желанный. Из нас двоих у него был сильнее развит материнский инстинкт! Он принес мне белый сверток, из которого чуть виднелась негроидная головка зачинщика всей этой суматохи. Надо было кормить. Нет, нет и нет!
Я не дам грудь.
Я не стану уродоваться, принуждая себя к бесчеловечной роли кормилицы. Теперь есть всякие смеси, близкие к материнскому молоку. Пусть Муся разбирается, как знает! Мои огромные, раздувшиеся груди болели, молоко промочило насквозь рубашку и простыни, но я не хотела больше отдавать ни капли себя - пусть даже лопну!

Мы с Жаком заранее выбрали два имени - 'Мари' для девочки, 'Николя' для мальчика. И вот Жак отправился в мэрию, чтобы зарегистрировать рождение 'Николя-Жака Шарье', 11 января 1960 года.
Пройти незамеченным через бушующую толпу, которая осаждала дом, ему не удалось. Фотографы щелкали наперебой, газетчики приглашали его выпить шампанского в бистро на первом этаже. Это была буря, почти революция. Репортеры из каждой газеты, от каждого агентства умоляли Жака впустить их, чтобы сфотографировать меня с младенцем. Их было не меньше тысячи!
Жак вернулся, зарегистрировав Николя, с пачкой газет под мышкой. На всех первых полосах красовались заголовки: 'Б.Б. - мама'. 'У Жака и Брижит замечательный сын 3 кг 500'.
'Самый знаменитый в мире младенец родился сегодня ночью в 2 часа 10 мин.'. 'Самая знаменитая и самая красивая в мире мать произвела на свет сына!' и т.д., и т.п.
Телеграммы приходили со всего света.
Ален отвечал на звонки, бегал вниз за цветами, возвращался, нагруженный подарками, письмами, всевозможными посланиями. Это было сущее безумие, всеобщее ликование тех, кого случившееся не касалось. Для моих близких это была небольшая драма. Для меня - катастрофа.
Из фирмы 'Приданое для новорожденных' доставили огромные коробки, полные распашонок, ползунков, пинеток, пальтишек. Фирма сделала широкий жест в рекламных целях: подарила от моего имени полное детское приданое всем младенцам, родившимся в этот день, 11 января, во всех парижских больницах и родильных домах. Потом, когда меня благодарили все эти неизвестные мне люди, я узнала, что именами 'Николя' и 'Брижит' назвали множество детей, появившихся на свет в тот день в Париже.
Жером Бриерр, директор 'Юнифранс-Фильм' - я знала его с моих первых шагов в кино и всецело ему доверяла, - ухитрился, прорвавшись через кордоны полиции, секретаря и родных, войти ко мне в комнату. Это был старый приятель, он мог видеть меня в любом состоянии! И Бог свидетель, в тот день он увидел меня в состоянии полного физического и морального упадка. После непременных поздравлений и пожеланий он объяснил мне, зачем он здесь. Мне нельзя оставаться в осаде сотен фоторепортеров! Жильцы уже жаловались, а журналисты могли в любой момент ворваться в дом силой, чтобы заполучить наконец снимок века!
Он, Жером, если я не против, предлагал свои услуги, чтобы сделать серию фотографий Николя со мной и с Жаком. Мы просмотрим их вместе, отбракуем плохие, оставим только удачные, и он бесплатно раздаст их всем желающим, тем самым избавив меня от необходимости принимать тысячу фотографов одного за другим, без всякой гарантии качества снимков. Я лежала, измученная, некрасивая, грязная, мои простыни и волосы были еще липкими от пота, которым я обливалась, терпя ту чудовищную боль, - и я уже должна была платить дань своей славе: позировать фотографу!
Нет, что же это за профессия у меня! Я не на съемочной площадке!
Я только что родила, я вся истерзана, еще свежи шрамы и не утихла боль в моем теле, в самых потаенных его местах - а мне говорят, что надо фотографироваться!
Я долго плакала, проклиная свою злую судьбу!
Мама и Бабуля попытались уговорить Жерома. Надо подождать немного, день или два! Но Жером недаром был профессионалом! Злоба дня превыше всего! Если я не сфотографируюсь, может разразиться скандал: какой-нибудь паршивец рано или поздно найдет способ проникнуть ко мне, сделает черт знает какие снимки и пустит их в продажу.
Весь верхний этаж, где находились комнаты для прислуги, уже заполонили фотографы. Вдруг Ивоннетта, моя горничная, пойдет выносить мусорное ведро и забудет позвать Алена, чтобы тот запер за ней дверь, - и готово дело, это непременно произойдет! И вообще, мы не можем вечно жить на осадном положении. Доктор, медсестра, папа, мама, Бабуля, Дада - кто-нибудь то и дел выходит, возвращается, серьезная неприятность может случиться в любой момент!
Скрепя сердце я согласилась.
Мама помогла мне дойти до ванной, а тем временем Бабуля, Ивоннетта и Дада превращали мою спальню в покои королевы.
Сухой шампунь распушил мои слипшиеся волосы, и я долго расчесывала их щеткой. Принять ванну было нельзя, я обошлась очень горячим душем и сразу почувствовала себя отдохнувшей.
Мама принесла мне прелестную ночную сорочку, голубую, шелковую с кружевами; мои груди так и оттопыривали ее, ну да ладно! Я кое-как подкрасилась и подобрала самые непослушные пряди моей шевелюры, соорудив небрежную, но очаровательную прическу, - она послужила основой так называемой 'кислой капусты', модной в последующие годы.
Жером сделал сотни фотографий этой молодой женщины и ее младенца! Снял он и несколько кадров с Жаком. Повсюду были цветы, на простынях тоже - голубые. Эти снимки облетели весь мир, появились на обложках всех крупных журналов, на первых полосах всех газет и осчастливили каждого, кто их видел.

Кристина Гуз-Реналь не могла иметь детей.
Я выбрала ее в крестные. Она подарит Николя преданную и надежную любовь, заменит ему мать на время моих отлучек и обеспечит воспитание в строгости, но не без юмора.
Пьера Лазареффа можно было назвать моим отцом в области прессы. Ведь именно благодаря многочисленным обложкам и фотографиям в 'ЕLLЕ' я сделала свои первые шаги в кино! Крестным отцом я выбрала его. Он подарит Николя знания, мужество, житейскую мудрость, размах и, быть может, успех в жизни. Но Пьер был евреем, оказалось, что ему нельзя держать Николя над купелью, и Алену пришлось заменить его. Католическая религия перестает удивлять меня своими запретами. Ей не хватает великодушия, снисходительности, подлинной широты.

Сейчас, когда я пишу эти строки, мне 47 лет, и у меня есть и чудный двадцатидвухлетний Николя, моя семья и моя опора. Я. люблю его больше всех на свете. Я благодарю небо за этот дар и ни за какие сокровища не согласилась бы прожить свою жизнь заново без него, - но тогда!

***
Вымотанные всеми этими событиями, мы с Жаком решили забыть о них в горах, в снегу. Николя оставили под бдительным оком Муси и Алена, зная, что Бабуля в новом качестве прабабушки присмотрит за всем, и мама в новом качестве бабушки-наседки не упустит из виду ни единой мелочи. Мы уехали в направлении Альп, сами толком не зная, куда.
Избегая больших отелей, жаждущих рекламной шумихи, мы то и дело набредали на маленькие гостиницы-шале для спортсменов! После изрядного количества пересадок с одного подъемника на другой мы наконец обнаружили затерянный в горах маленький домик, увенчанный шапкой снега, уединенный и с виду такой тихий!
Канатные дороги кончали работать в 4 часа, и, когда мы поняли нашу ошибку, бежать было поздно. Мы оказались в окружении оравы буянов-горцев. О, узнать-то они нас узнали! Но для них мы были такие же люди, как все! Хлоп! - я получаю звонкий шлепок пониже спины.
Бардо? Ну и что с того, что ты Бардо?
Мы любим горы, и видали мы всех этих Бардо в белых тапочках!
Бац! - дружеский тычок кулаком в спину! И тут же к нам лезут чокнуться полными стаканами какого-то 'вырви-глаза'! И плевать все хотели на Бардо и Шарье, на Шарье и Бардо! Дети орали, взрослые топали по полу тяжеленными башмаками, громко разговаривали, грубо хохотали. Я робко осведомилась, где моя комната. 'Да нет тут никаких комнат, все спят в общем зале!' Я посмотрела на Жака, как приговоренный к смертной казни на того, кто может его помиловать!
Эту ночь нам пришлось коротать в храпящей и скверно пахнущей тесноте, среди спортсменов, истосковавшихся по жизни бойскаутов. В 8 часов утра, оставив их с лыжами и воплями, мы бежали к канатной дороге и первой же кабиной вернулись к нашей машине, как в тихую гавань!

Руководствуясь путеводителем 'Мишлен', мы отправились в Кордон, где маленькая гостиница 'Рош-Флери' предлагала желающим тишину, прекрасный вид и спокойную семейную атмосферу - все, чего мы хотели.
Наш приезд стал событием. Рэн, хозяйка, побежала предупредить свою старушку мать, распоряжавшуюся на кухне, захлопала в ладоши, сзывая своих постояльцев. Под их любопытными и умиленными взглядами мы заперлись на два поворота ключа в нашей - только нашей! - комнате.
Мы чудесно провели время в Рош-Флери.
Первое потрясение прошло, и мы жили бок о бок с простыми и милыми людьми, которые старались наперебой сделать мою жизнь приятной. Такими были, например, Фонс и Жак Омон, пожилые супруги, неотделимые от этого дома, как мебель; веселые и полные юмора, они покорили меня на всю жизнь: я до сих пор поддерживаю дружеские отношения с Жаком - теперь он остался один.
Я потом часто приезжала к Рэн, и всегда меня ждали там теплый прием без лишней пышности и та уютная семейная атмосфера, которую я всю жизнь искала, но нигде больше не нашла

Однако нам пришлось уехать: Жак должен был встретиться с одним своим другом в Шамони. Мы остановились в отеле 'Монблан', в самом центре города. Я ненавижу, сразу возненавидела Шамони, этот заснеженный город в слепящих огнях, грязь в водосточных канавах, толпу и гнетущие горы, которые мешают видеть и дышать. Где фермы, источники, лесопильни, так приятно пахнущие свежераспиленным деревом, где Кордон?
В окно было видно только здание напротив, поэтому я закрыла ставни и легла в постель средь бела дня, твердо решив не вставать до самого отъезда. Чтобы скорее уснуть, я проглотила несколько таблеток снотворного. Жак, вернувшись, застал меня в бреду. Пришлось вызвать врача. Хозяйка отеля была просто чудо. Она выхаживала меня как родную дочь, говорила со мной, успокаивала.
Когда меня в очередной раз поставили на ноги, я, благодаря ей, познакомилась с самыми известными проводниками этих беспощадных гор. Это был удивительный, незабываемый вечер с настоящим фондю по-савойски. Я увидела грубоватых и каких-то очень настоящих людей, здоровых, широких душой, отважных и жизнерадостных.
Я попала в мир, совсем не похожий на мой, манящий мир, но и жестокий. Здесь все имело свою истинную ценность. Здешние женщины мирились с одиночеством, с преждевременным вдовством. Таков был суровый закон гор. Они подчинялись ему, но не как покорные рабыни, и хранили традиции с восхитительной безмятежностью. Я вспоминала, как пыталась бежать, укрыться от жизни, травясь снотворными. А вот они жили с высоко поднятой головой. Только морщины - следы пролитых слез, солнечными лучиками расходившиеся от глаз, - говорили о многом. Женщины с гор - воплощение мужества.
Укрепившись духом после этого наглядного урока человечности, я отправилась в Сен-Тропез.

Капи был так рад снова нас увидеть!
Пилар Фернандес, присматривавшая за моими владениями, все подготовила к нашему приезду, и дом хотел казаться уютным и приветливым, но все равно зимой оставался холодным среди потерявшего всю листву сада. Как по-разному выглядит 'Мадраг' в разные времена года! Летом это тропики, буйная растительность, солнце вливается в комнаты потоками, и дом купается в теплом и ласковом свете. Зима же - сущее бедствие. Сад заполоняют водоросли, от брызг прибоя преют листья. Комнаты кажутся слишком большими, им не хватает уюта и тепла. Зимой здесь грустно, холодно, сыро, уныло.
Я решила построить 'малый Мадраг', будущий дом Николя. Не стала утруждать себя оформлением разрешения на строительство, решила не связываться с архитектором. Большая комната с деревенским камином, широкое окно с видом на море, маленькая ванная, толстые балки, очень низкий потолок с наклоном под покатой крышей; все побелить известью - и готово дело!
Я наняла подрядчика и сама занялась планировкой, делая все измерения 'на скорую руку', на глазок. А потом сама принялась за дело, стащив у каменщиков водяной уровень и отвес: мне хотелось, чтобы стены были немного кривоватые - так дом будет выглядеть старым. Увидев на стыке стен острую грань, я проходилась по ней, в буквальном смысле слова сглаживая углы. Дел было по горло, и мне все это ужасно нравилось.
Я ходила купаться; вода в марте была еще ледяная, но это укрепляло мой растянувшийся живот.

Жак между тем проводил время с Жаном Орелем и Сесилем Сен-Лораном, которые задумали фильм с его участием.
Все трое походили на героя комиксов о Лодыре.
Они много пили, много говорили и мало работали!
С 11 часов утра они сидели за аперитивом, и выглядело все это не очень серьезно. Я присоединялась к ним в обед, перемазанная известкой от джинсов до волос. Потом я поняла, что они примеряли меня к главной женской роли их будущего шедевра, продюсером и героем-любовником которого должен был стать Жак. Они поведали мне историю, сочиняя ее на ходу, перемежая рассказ икотой и пьяноватым хохотом. Меня это позабавило, и только. Я прекрасно знала, что занята на ближайшие два года, однако, не желая их обижать, с самым серьезным видом кивала головой на все, что они говорили.
А они приняли это за чистую монету!
В результате у нас с Жаком снова появился повод для бурных сцен.
- Как это, ты снимаешься у кого попало, а со мной в качестве продюсера не хочешь?
- Но Жак, ты же знаешь, на ближайшие два года я занята, спроси у Ольги.
- Я не желаю о ней слышать! Освободись, и будешь сниматься со мной, а не то...
Кончалось все это плохо. Жак хлопал дверью и уходил, оставляя меня на всю ночь вдвоем с Капи. С обоими своими приспешниками он топил горькое разочарование в выпивке и злословии. Я устала от этих ссор. В 'Мадраге' становилось ужасно. Я была счастлива только одна, в обществе строителей и пса.Как только возвращался Жак, я вся сжималась.
Наконец, оставив недостроенный дом каменщикам, а Капи под присмотром Пилар, я решила уехать в Париж.

* * *
У Николя были широко распахнутые голубые глаза.
Он походил на полковника Шарье, отца Жака - меня это привело в отчаяние!
На меня навалились привычные заботы, счета, налоги, всевозможные неприятности: горничная попросила расчет, Ален влюбился в певца с сомнительным шармом, меня, как всегда, осаждали со всех сторон! Радовала меня и веселила только моя Гуапа. Клоун был за городом: доктор Д. временно препоручил его своему знакомому мяснику. Мне рассказывали, что он живет там, как принц, день-деньской гоняется за кроликами, получает все мясные отходы, грызет кости и обжирается от пуза.

Жак не получил окончательного освобождения от военной службы, ему предстояло повторно пройти призывную комиссию. Поэтому он пока не мог ни работать, ни вообще строить какие бы то ни было планы на будущее. Дата новой медкомиссии не была назначена, и Жак жил под дамокловым мечом. Мы ни с кем больше не виделись, варились в собственном соку, только доктор Д. был вхож к нам. Он помогал Жаку как мог.
Мне снова стал звонить Рауль Леви. 'Истина', похоже, должна была стать потрясающим фильмом и наделать много шуму. Клузо изъявил желание увидеться со мной, чтобы поговорить об актерском составе: он никого еще не пригласил. Ольга, наигравшись в мамашу-наседку, вернулась к прежней роли агента кинозвезды и стала очень деловой.
Жак не выдержал всего этого - нервы у него сдали.
Была ли это ревность мужа или актера?
Или ощущение своего бессилия перед человеком, который был, казалось, сломлен в самой сердцевине, но возрождался из пепла? Как бы то ни было, у него началась самая настоящая нервная депрессия. Доктор Д. прописал ему уколы 'кальциброната', от которых он неделю пребывал в коматозном состоянии. После этого доктор посоветовал мне почаще выезжать за город, чтобы Жак пришел в себя в тишине, на свежем воздухе. Это было уж слишком. Я девять месяцев носила ребенка, родила его в адских мучениях, все заботы на мне, я готовлюсь к трудному фильму, в котором на карту будет поставлена моя карьера, и еще я должна нянчиться со впавшим в депрессию мужем, который становится мне обузой.
Нет уж, с меня хватит, хватит, хватит!
Тем не менее, я взяла Жака под ручку и отправилась с ним за город. Мы гуляли по полям, обедали в дивных ресторанчиках, иногда ночевали в какой-нибудь сельской гостинице. Между нами установились отношения брата и сестры. Я твердо знала: никогда, никогда в жизни я больше не смогу заниматься с ним любовью. Пережитая травма навсегда сделала меня фригидной! Я уже пожаловалась доктору Буане; он успокоил меня, сказав, что это со временем пройдет.
Дедетта, знавшая мою паническую боязнь беременности, как-то сказала мне: 'Ничего, забудешь, женщину это только красит'. Ничего себе 'красит', еще и сегодня я считаю это самым страшным из всех недугов! Результат - молодая женщина, красивая, сексапильная и все такое, но холодная, как ледышка.

Мне больше всего хотелось найти загородный дом, бежать из Парижа, видеть деревья, траву, землю. Пользуясь нашими прогулками, я посетила все фермы, дачи и усадьбы, адреса которых читала на витринах агентств по недвижимости. Каких только безобразий мы с Жаком ни насмотрелись. Гуапа в восторге резвилась, убегала большими прыжками, все обнюхивала, возвращалась поделиться со мной своими открытиями; она помолодела.
Глаза Николя стали карими! Муся с восторгом рассказывала, что он прибавил 20 граммов после последнего кормления, на что я озадаченно пожимала плечами.
Жака вызвали на комиссию.
Я одна тащила на себе все - семью, дом, 'мозговой трест' Ален совсем не помогал мне. Сердцем и мыслями он был далеко от меня, со своим певцом. Только этого не хватало! Ивоннета ушла. К счастью, рядом была Муся, всегда готовая взяться за дело.

Как раз в этот момент, когда мне совсем заморочили голову, Кристина Гуз-Реналь сообщила об официальной премьере в Лиссабоне фильма 'Женщина и паяц'. Мы были приглашены на уровне глав государств. Португальское правительство предоставляло мне усиленную охрану: моторизованных полицейских, личных телохранителей. Не сказать, чтобы я особенно гордилась этим фильмом, но меня привлекла возможность отвлечься на 48 часов.
Я нашла в 'Реале' роскошное платье, великолепный костюм для поездки, и мы - Жак по правую руку, Кристина и ее муж Роже Анен по левую - полетели в Лиссабон.
Всем уже известно: я всегда панически боялась самолетов. В тот день мне было особенно страшно, и это вызвало сильнейшее кровотечение. По времени оно примерно соответствовало первой послеродовой менструации.
Мы все предусмотрели, кроме этого!
Это была катастрофа!
Меня уложили в кабинке стюардесс. Все бумажные салфетки, все ватные тампоны для снятия макияжа ушли на эту течь, такую страшную и так не вовремя открывшуюся. Я запачкала юбку, жакет, как же мне теперь выйти из самолета перед всеми журналистами, официальными лицами, фоторепортерами? Стоило мне встать, я чувствовала, как моя жизнь вытекает между ног.
Я была на грани обморока.
Я повернула юбку так, чтобы пятно было спереди, и держала перед собой большой шарф, который дала мне Кристина. Жак набросил на меня свой пиджак, чтобы скрыть пятно на спине моего жакета, и я вышла из самолета в лиссабонском аэропорту, где меня торжественно, под звуки оркестра, встречали председатель муниципального совета, мой партнер Антонио Вилар и ревущая толпа! Мы поспешили в отель в сопровождении эскорта из четырех мотоциклистов впереди и четырех позади - ни дать ни взять президентский эскорт.
Не будь я в таком плачевном состоянии, я бы наверняка оценила оказанный мне бесподобный прием. Я сидела на пиджаке Роже Анена, чтобы не запачкать сиденье 'мерседеса-600', который вез нас по дивному и незнакомому мне краю - Португалии. Потом, когда приехали в отель, - новые формальности, бесконечные речи и тосты в мою честь, музыка, народные танцы, а я держу шарф спереди, сумочку сзади и думаю только о том, как бы поскорее лечь, сгорая со стыда, измученная, выпотрошенная.
Предоставленные мне апартаменты в отеле были роскошны. Огромная, изумительно убранная спальня для меня, гостиная, достойная английской королевы, еще одна спальня, такая же красивая, для Роже и Кристины, повсюду цветы, фрукты, подарки, сувениры. Оставшись наконец одна, я рухнула на кровать и через телефонистку отеля попросила вызвать врача!
- Какой врач вам нужен, мадам?
- Гинеколог, мадам, и срочно!
Журналисты узнали об этом звонке раньше, чем сам врач! Когда же он явился в сопровождении целой делегации служащих отеля и, выпроводив всех, осмотрел меня, то самым серьезным образом порекомендовал двое суток никуда не выходить и не вставать с постели. Он сделал мне уколы, чтобы остановить кровотечение, потом успокоительные, массу каких-то уколов, от которых я совершенно отупела!
Но премьера-то должна была состояться в тот же вечер!
Кристина в отчаянии пыталась встряхнуть меня, заставить подняться, они с Жаком даже попробовали натянуть на меня вечернее платье, но я была как ватная, не держалась на ногах, и из меня непрерывно текло.
И все же, несмотря ни на что, я присутствовала на премьере 'Женщины и паяца'.
Я сидела в ложе, полной цветов, чувствуя себя прескверно. Потом был изысканнейший ужин, на котором собралась в мою честь вся знать, все сливки португальского общества. Целый город чествовал меня, ждал, поднимал бокалы за меня и за фильм - лучшего лечения нельзя было придумать. Студенты устроили мне 'почетную стезю', положив на землю свои плащи, это было грандиозно и трогательно, это был триумф.
 
счетчик посещений Besucherza sex search
www myspace com counter gratis счетчик сайта
Форум о туризме и активном отдыхе. Общение об активных видах туризма: водный, горный, спелеотуризм, велотуризм. Обсуждение палаток, спальников, рюкзаков, велосипедов Каталог ссылок pma87.com - У нас уже все найдено! Портал HotINDEX: знакомства, товары, хостинг, создание сайта, Интернет-магазин, развлечения, анекдоты, юмор, эротика, погода, курсы валют и многое другое! Каталог сайтов Всего.RUБелый каталог рунета