Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Брижит Бардо. "Инициалы Б.Б." издательство Вагриус, серия "Мой 20 век",1997
Части VII-IX
 
VII
Устроилась я в отеле 'Айоли' и в ожидании съемок бездельничала и только примеривала наряды, взятые для меня костюмершей в 'Вашоне'. С восторгом я открывала для себя эту рыбацкую деревушку, в те годы еще безлюдную.
Лучших съемок у меня не было. Я не играла - жила!
Вадим, изучив меня, никогда не переснимал одну и ту же сцену более двух раз - знал, что с каждым дублем уходит моя естественность. Сцены с Юргенсом еще не были досняты, а ему предстояло через день отбыть на другие съемки. Вадим переделал сценарий и в середине фильма 'отправил' его в морское плаванье, так что Курт смог улететь в Мюнхен.

У меня имелась 'осветительная' дублерша, та же что и у Морган.
Сходство для такой дублерши не важно, главное - те же рост и волосы. Дани стояла вместо меня, пока налаживали освещение.
Этот труд тяжелый и неблагодарный.
Дублерша должна повторить в точности жесты и движения актрисы. Должна неподвижно стоять часами в холод и жару. От кино она видит только плохое... Дани стала, во-первых, моей подругой, верной, надежной, прямой, на которую я всегда могла положиться, а во-вторых, соратницей, работавшей почти во всех моих фильмах. Она стала членом моего небольшого киносемейства, куда уже вошли моя милая Деде, гримерша; подруга и мои любимый продюсер Кристина; костюмерша Лоране и Ольга, импресарио.
Играя в любовных сценах, я была сама собой, поэтому, само собой, влюбилась в партнера по фильму Жан-Луи Трентиньяна. С Вадимом мы жили как брат и сестра. Я оставалась к нему бесконечно привязана, он был мне опорой, другом, семьей. Но не возлюбленным. Я давно остыла к нему. А к Жану-Луи я испытывала безумную страсть. Скромный, глубокий, внимательный, серьезный, спокойный, сильный, застенчивый - не похожий на меня, лучше меня!
Я бросилась очертя голову в его глаза, в его жизнь, а с ним - в голубое Средиземное море. Это море стало единственным свидетелем наших встреч!
Забыты взбалмошные выходки, ча-ча-ча, ночные клубы, вечерние платья, коктейли, интервью и Вадим! Жан-Луи хотел только меня одну, как есть, простую, простоволосую, первозданную. Он показывал мне ночное небо и звезды, и мы засыпали на теплом пляжном песке. Он открывал мне классическую музыку, и проигрыватель у меня в конуре стал крутить классику вместо афро-кубинских шлягеров. Он учил меня любить неистово, по-настоящему и быть в подчинении у любимого...
И я жила все это время по-цыгански.
Мои чемоданы лежали в багажнике машины Жана-Луи, спали мы, где придется, ничто не имело значения, все казалось ерундой, когда мы были вместе.
По утрам мы, счастливые, являлись на съемки.
Под глазами у нас были круги. Мы ни на миг не расставались.
Вадим мучился, снимая с нами любовные сцены. А мы мучились, играя их перед ним и остальной группой. Не то было наедине, вдали от всех! Эти 'все' судачили, сплетничали, судили-рядили и обсмеивали ту небольшую драму, которая разыгрывалась у них на глазах. Но мы в любви оставались чисты и были выше людских пересудов. Нас ничто не задевало, не ранило, не пятнало. Не раздражали даже газеты, объявлявшие меня 'пожирательницей мужчин', 'ветреной и бесстыдной'!
Я просто-напросто - влюбилась!
Жан-Луи был женат на Стефан Одран, я замужем за Вадимом.
И мы бросили все друг для друга!

С Жаном-Луи я прожила самые лучшие, полные, счастливые дни той моей жизни. Дни беспечности, свободы и еще - о блаженство! - инкогнито и безвестности!
Вернувшись в Париж самым длинным путем на его старой симке, мы не знали, куда податься! Сначала остановились в 'Реле Биссон', но, видно, выглядели не слишком почтенно. Пришлось переехать в 'Куин Элизабет'. Какое-то время мы жили там, но жизнь в гостинице, причем роскошной, не была нам по душе.
Оставался, конечно, дом на Шардон-Лагаш, но ехать туда мне было неловко: там как-никак прошли четыре года совместной жизни с Вадимом.
С утра до вечера я читала объявления в 'Фигаро', пока Жан-Луи ходил на озвучку предыдущего фильма. Потом я бегала по объявлениям, осматривала то, что объявлялось как 'две комнаты и кухня'. Вторая комната оказывалась кладовкой без окна, а кухня - закутом с плитой в ванной комнате - без ванной. В гостиницу я возвращалась, упав духом, и еще сильней радовалась гостиничному комфорту!
Я не виделась больше ни с Дани, ни с Кристиной, ни с Одеттой, ни с Ольгой.
Я не видела никого, кроме Жана-Луи и квартирных агентов.
В моем уютном номере дни тянулись долго, часто я сворачивалась клубочком и лежала в ожидании его вечерних приходов!
Однажды я зашла на Шардон-Лагаш посмотреть, что и как. Все разобрала, поменяла, переделала, обновила. Кое-что памятное, еще дорогое сердцу, глотая слезы, выбросила! После моего рейда квартира изменилась: спальня в гостиной, гостиная в спальне. Все наоборот, ничто не смущает. Без сил, но счастливая, я вернулась к Жану-Луи, чтобы переночевать в гостинице в последний раз. На другой день мы переехали в обустроенное мной гнездышко, небольшое, зато новое и милое.
Именно там Жан-Луи познакомил меня с Шарлем Кро, там мы читали Уильяма Сарояна, там часами слушала я Брассенса и Альбинони. Жила взаперти, но не под замком. Выходила редко, смотрела, как Жан-Луи для меня готовит, записывает, для меня же, на магнитофон стихи. Жили мы, как Адам и Ева, в раю на четвертом этаже без лифта в доме ? 79 по улице Шардон-Лагаш.

Но нет рая без змея-искусителя.
Наш свернулся в кинопленку и назвался 'Кино'.
Пока мы жили друг для друга вне времени и пространства, забыв обо всем на свете - радио, телевидении, друзьях, газетах, это 'все на свете' то и дело о нас вспоминало!
Фильм смонтировали, нас ждали на озвучивание. Мнения о картине разошлись. Одни критики пели дифирамбы, другие ругали на чем свет стоит. 'Пари-Матч' просил мою фотографию на обложку. Требовалось выйти из подполья и снова стать той, которая сыграла свою Джульетту в 'И Бог создал женщину'.
Кристина, не видевшая меня давным-давно, заключила за меня контракт. Раньше я просто подписала для нее пустой лист бумаги. Теперь она нашла прекрасный сценарий 'Новобрачная была слишком красива' Одетты Жуайе. Я согласилась - куда деваться? А самой хотелось завязать с кино и до скончания века жить в нашем с Жаном-Луи особом мирке.
Ольга обрадовалась. Обо мне говорили еще до выхода фильма! Предложений было хоть отбавляй, и она дивилась моему безразличию к собственной новой, настоящей славе!

Тут со мной случилась история.
Вадим просил меня встретиться с Жаном-Франсуа Деве, журналистом, делавшим погоду в 'Франс-Суар'. Деве пожелал написать о фильме. Это было очень важно. Жан-Франсуа часто захаживал к нам, когда мы с Вадимом жили еще вместе. Ревнивый Трентиньян принял Вадимову затею в штыки. А я, как всегда, не зная, в чем пойти, надевала то одно, то другое, возилась, теряла время, уходила, возвращалась поцеловать Жана-Луи, так что в результате опоздала к критику на целых полчаса.
Деве встретил меня высокомерно и холодно.
Не поздоровавшись, он показал на часы (напомнив мне отца с его достопамятным шлепком). Это была моральная пощечина. Я и рта раскрыть не успела, как он процедил, что терпеть не может ждать и что сделает все, чтобы опозорить меня - меня осмеют, похоронят, забудут еще до выхода картины. Заявил, что мое бесчестие - дело его чести: впредь буду знать, как издеваться над ним!
Тут он повернулся и вышел.
Я вернулась домой ошарашенная. Несправедливость человека обидела меня гораздо сильней, чем ненависть критика, впоследствии ядовито, с сарказмом уничтожавшего меня. Но не уничтожившего. Он умер несколько лет назад, так и не сделав 'дела своей чести'.
Спаси, Господи, его душу!

Потеряв одного друга, я нашла нескольких!
Именно в это время я подружилась с людьми, которые и сегодня близки мне. Тогда я еще не была так прославлена, так что полюбили они меня бескорыстно.
Однажды Мижану попросила меня принять молодого художника, приехавшего из Касси. Он оказался без денег и искал богатых покупателей. Но богатых среди моих знакомых не было, а ходить я никуда не ходила и вряд ли ему пригодилась бы.
Все-таки я приняла его, чтобы не обидеть.
Так пришел ко мне Жислен Дюссар, со временем - 'друг Жики' и заодно названый брат.

Жили мы с Жаном-Луи, отрезанные от всего мира, и телефон стал для нас единственным источником информации. В половине первого ночи кончались телевизионные новости, начинались телефонные. У звонивших были свои псевдонимы.
Игра замечательная!
'Наполеон', 'Арсен Люпен', 'Сара Бернар', 'Бигуди' чешут язык, кокетничают, несут околесицу. Человек двадцать говорят, столько же слушают, как мы, молча. Своих имен не называют.
Игра захватывала. Я отваживалась сказать: 'Здрасте!' Тут же, почуяв новенькую, голоса три-четыре спрашивали, кто я. Я поспешно: 'Шушу': (так звалась я в будущем фильме 'Новобрачная была слишком красива'). И кто-то ко мне с вопросами. И к кому-то я с вопросами...
Только осторожно, чтобы не выдать себя!
Забава хороша!
Я и Жан-Луи хохотали ночи напролет. Шушу имела успех. Голос ее нравился, правда, она клялась, что ей 70 лет, но по разговору ей не верили. И, пока я развлекалась телефонной игрой, выход картины 'И Бог создал...' близился.

Премьера состоялась в Марселе.
Я покинула Жана-Луи, предварительно купила, по совету Кристины, 'платье-секси' и вытащила из чехла свою норковую шубу 'на вырост'.
Мне всегда была в высшей степени небезразлична обстановка, где я ночую. Ради одной только ночи я могла переставить всю мебель в гостиничном номере. Не могу ни жить, ни спать в комнате, где мне неприятно. Бывало, обойду в гостинице все свободным номера, пока не найду угол по душе... Взять животных - кошка урчит, выбирая подушку, собака все обнюхает, отыскивая место, где заснуть. О них говорят - инстинкт. А обо мне - каприз!
Не прославься я, меня бы сочли просто чудачкой: мол, хлебом не корми, дай со скуки мебель подвигать. Но уж коли я - звезда, разумеется, - 'капризна'! Марсельский отель напоминал строящуюся станцию метро. Всюду железяки, а оконные стекла до того замызганы, что едва пропускают свет. Пыль, грязь, мрак...
А спальня моя была усыпальницей. Большая, зловещая, темная гробница. Войти и выйти!
Я села в прихожей на чемодан и наотрез отказалась там жить! О моем 'капризе' тут же донес журналистам директор отеля. От злости, что я уйду к конкурентам, он сделал мне рекламу на уровне собственного заведения. Раньше меня уже объявили 'пожирательницей мужчин, ветреной и бесстыдной'. Теперь, значит, еще и 'капризной'! Как легко создаются репутации... Всю жизнь злословие напяливало на меня ложную личину. И сегодня я пишу книгу, чтобы представить все в истинном свете.

Во Франции фильм Вадима был встречен довольно сдержанно. Журнал 'Кайе дю синема' отзывался тепло. Но упрекал за легковесность сюжета и неудачный актерский состав (кроме Юргенса). Меня критики 'Кайе' ругали за, по их словам, растягивание слов и неважную артикуляцию. А Рауль Ребу без обиняков заявлял, что я выгляжу, как служанка, и говорю, как малограмотная! В результате на Елисейских Полях картину показывали только половину срока, предусмотренного контрактом!
Леви и Вадим рвали на себе волосы.
В надежде на лучшее пришлось обратиться к другим странам. Нет пророка в своем отечестве!

Тем временем в Либурне у меня начались съемки 'Новобрачной...' с Луи Журданом и Мишелин Пресль, а Жан-Луи был призван в армию, так как его семилетняя отсрочка от воинской службы подошла к концу.
Это стало нашим самым тяжким испытанием.
Я постоянно заливалась слезами: предстоит три года разлуки. А потом, эта война в Алжире! Все может быть! Вечером каждую субботу я уезжала на поезде в Париж и с Жаном-Луи проводила воскресенье (по воскресеньям его отпускали с курсов в Винсенне). Вечером - опять на поезд обратно в Либурн, и в понедельник утром прибываю прямо на съемки.
Сниматься не хотелось до смерти!
А порой и правда хотелось умереть!
Душой я пребывала не на съемках, а с ним!..
Мне было скучно, тошно, неуютно!
А Кристина и Одетта переживали! Кристина - за судьбу своего первого фильма, от которого зависела ее дальнейшая карьера в кино, а Одетта за мой вид на экране, ибо гримом не могла она скрыть ни мои синяки под глазами, ни прыщи, ни заплаканное лицо!

В самый разгар съемок взорвалась бомба...
В августе 1956 года Насер национализировал Суэцкий канал.
Ситуация стала кризисной!
Бензин исчез!
Как в войну, нам выдавали талоны!
Я строила глазки нашему хозяину гаража по фамилии Кошону, очень похожему на свою фамилию*(cochon (фр.) - свинья) , и благодаря ему могла передвигаться!

Без сил, в депрессии, я бросилась к тем единственным людям, которые могли поддержать. К родителям. Хотя им был не по душе мой недавний развод с Вадимом и открытая связь с Жаном-Луи, они приняли меня с распростертыми объятиями!.. Мы же тебя предупреждали, не надо было идти за Вадима, ты была слишком молода, мы лучше знали! А теперь вот жизнь себе калечишь, живешь нерасписанной, так нельзя! И это бы еще ладно, но посмотри, как ты выглядишь! Повзрослела, называется! Разве можно так наплевать на себя!.. Но я давно вышла из-под их опеки и теперь выслушивала все спокойно. Став свободной и независимой, я полюбила и родителей гораздо сильней.
Папа познакомил меня со своим другом. Я думала, старичок, оказалось - парень 19-ти лет, гитарист, богема, остряк, талантище. Это был Жан-Макс Ривьер, написавший мне впоследствии множество песен: 'Мадраг', 'Смешно', 'Новая квартира' и др.
И вот после Жики - Жан-Макс, 'Максу', еще один названый брат. Семья росла...

* * *
Счастливая весть прилетела из США. На картину 'И Бог создал...' американцы валили валом. Успех феноменальный! Рецензии одна лучше другой. Я стала вмиг самой знаменитой француженкой за океаном!
Фильм принес десятки миллионов долларов (не мне, я получила всего 2 млн ст. фр.). Вадим был признан лучшим режиссер ром за последние десять лет, а я 'новой звездой первой величины', 'французской секс-бомбой' и т. п.
Вся эта шумиха подействовала на меня двояко: я и обрадовалась, и испугалась. Вроде и наслаждается душа, но и в пятки уходит, предчувствуя опасный водоворот! Я всегда относилась к себе трезво, смотрела на себя со стороны и успехом не опьянялась! Удивлялась, не верила, восторгалась, гордилась, но никогда не обманывалась, понимала, как это все хрупко, ненадежно, преходяще, а главное - ничтожно!
Я стала знаменитостью, а сама только и думала о Жане-Луи! Ему предстояло ехать в Германию, в Трир. Подумать только! Зная, что вот-вот он уедет из Винсенна, и, стараясь навидаться с ним про запас, как можно больше, я, не в силах жить без него, в тоске, в отчаяньи, была несчастной влюбленной дурочкой, и в то же время - самой популярной актрисой, самой модной красоткой!

Телефон звонил не смолкая, письма шли потоком, я сходила с ума!
Пришлось взять секретаря. Жан-Луи помог мне выбрать. Так появился Ален Каре. Гомосексуалист (Жан-Луи мог быть спокоен), 30 лет, очень милый человек, очень преданный, бывший актер, он сжился со мной и на несколько лет стал моей опорой и помощником, родной душой. Так что Жан-Луи поручил меня Алену перед отъездом в трирские казармы!
Пожалуй, день его отъезда, начало разлуки, я буду вспоминать до гроба, проживи я хоть сотню лет! К чертям идиотскую популярность, кино, американцев, деньги, славу! К чертям жизнь!..
А она, жизнь, продолжалась.
Кристина, Ольга, Одетта, Ален - все мои 'девушки' были начеку. Я ушла в себя, замкнулась, задыхаясь, не зная, что с собой сделать.
Мне всегда требовалось жить с кем-то или для кого-то.
Все, что мне удавалось - только благодаря человеку, который вдохновлял меня действовать. Мои личность, дарованье, воля, упорство ни на что не годны, когда я одна. Вот почему я так боюсь одиночества. Не выношу дом, где в тишине лишь мои шаги. Тревога приходит ко мне и уже не уходит...
Я, вечный символ 'свободной женщины', испытывала, когда была ею, несвободу, не понятную никому! Я казалась себе бездомной собакой на живодерне в ожидании конца.
Леви, разжившись на удачном дебюте картины 'И Бог создал...', затевал для всех нас втихую с Вадимом и Ольгой новое дело. Задумали они фильм 'Ювелиры при лунном свете'.
А Кристина по утрам присылала за мной машину, чтобы везти меня на озвучивание 'Новобрачной'. Лучше бы она присылала тягач: нелегко было вытащить меня из дома!
Озвучивала я без души.
Ален возился со мной - был нянькой, секретарем, шофером, кухаркой. Приходила я вечером с озвучки - дома тепло, чисто, уютно, на столе вкусный ужин, который мы съедали часто вместе. Потом он шел к себе. Я оставалась одна с кошками - теми, которые скребут на сердце.
Какой контрастной была тогда моя жизнь!
Я, днем новоиспеченная звезда, вечером - одинокая домоседка в тоске и тревоге!

В довершение ко всему в октябре - ноябре 1956 года произошли 'венгерские события'. Советские танки вошли в Будапешт и уничтожили несколько тысяч венгров.
Словно наступил конец света!
Всюду атмосфера тревоги и страха.
Того и гляди, грянет третья мировая... Все могло быть. Это советское массовое убийство венгров потрясло меня до глубины души.
Позор!
Да, позор, когда сильный идет на слабого!
Фотограф из 'Пари-Матча', мой друг, погиб, делая репортаж в Будапеште. Его звали Жан-Пьер Педрацини. Ненавижу войны, революции, бессмысленное кровопролитие, огнестрельное оружие и воинскую службу, которая учит убивать.

Однажды Кристина, не в силах больше видеть меня в таком состоянии, устроила мне встречу с одним высокопоставленным военным чиновником. Она знала многих политиков: ее шурин, Франсуа Миттеран, с которым познакомилась и я на последнем Каннском фестивале, как правило, сводил ее с нужными людьми!
Итак, она заверила меня, что некто А.Т., большая шишка в военном министерстве, может, если захочет, вернуть Жана-Луи во Францию. Меня ввели в огромный, весь в позолоте кабинет. Из-за стола ко мне вышел человек. Это и был А.Т. Словно врач, в чьих руках моя жизнь и смерть. Я рассказала ему, в чем дело, открыто, не стыдясь, призналась, как страдаю.
Он улыбнулся - насмешливо, снисходительно, самоуверенно...
И спросил, на все ли я готова ради спасения возлюбленного. Я ответила - 'на все' - без всякой задней мысли.
Тогда он пригласил меня назавтра поужинать с ним: в ресторане о сердечном деле говорить якобы удобней, чем в министерстве.
И вот на другой день я в небольшом зале, почти в 'кабинете'...
А мой чиновник осыпает мне поцелуями руки в надежде, вероятно, на большее! Я разозлилась. Надо, однако, отказать не обидев, чтобы не навредить Жану-Луи. А он пристает, как конфета к пальцам. Пожирает глазами.
Ну и влипла!
И я спрашиваю прямо - может он или нет помочь нам? И он тоже вполне прямо, что все зависит от меня. Буду я с ним нежна, тогда, может, и сможет. Нет - тогда, может, отправит его из Трира прямиком в Алжир... Кровь бросилась мне в лицо. Смерив его взглядом, я сказала, что терпеть не могу шантаж и что не торгую любовью и верностью Жану-Луи... На сем вернулась домой и погрузилась в бездну отчаяния. Я и всегда была не лучшего мнения о человечестве, а в тот вечер, помню, моя мизантропия перешла все границы!
Как можно, будучи человеком, настолько не быть им?

Наутро я встала совершенно убитой. Вместе с Аленом решили: ехать в Трир.
Я была уверена, что мой чиновник постарается отомстить, и спешила предупредить Жана-Луи любой ценой.
Поездка в Трир напоминала атмосферу романов Сименона!
Черно-серые пейзажи, суровые ледяные дома, свинцовое небо, изморось.
И мы с Аленом как два призрака.
Прибыв в Трир, тоже в сырости, тумане, дожде, мы устремились в ближайшую гостиницу. Алену удалось добиться для Жана-Луи, ввиду особых обстоятельств, увольнения до завтрашнего утра. Наш гостиничный номер стал почти прекрасен, жар, огонь разлился по моему телу. Мы очутились на пустынном островке кровати, и время пролетело незаметно.

Приехав обратно в Париж, я, чтобы развеяться, решила переехать. Мечталось мне о двухэтажной квартире с террасой. Пока ходила по объявлениям, Ольга с Раулем подготовили мне целый список предложений. Я прочла сценарии - они мне понравились, особенно сименоновский 'В случае несчастья'. Режиссером Раулю виделся Клод Отан-Лара. Другой фильм - 'Ювелиры при лунном свете' - в постановке Вадима. Ставки мои вместе со славой росли, и Ольга радостно потирала руки. 10% ей обеспечены. Чем больше снимусь я, тем больше получит она! Поэтому вдобавок она предложила мне 'Парижанку' Мишеля Буарона (продюсер Франсис Кон). Кристина не захотела отстать и взялась за картину 'Женщина и паяц' режиссера Жюльена Дювивье.
В общем, в ближайшие два года на хлеб насущный заработаю! А пока небольшая передышка, потому что первые съемки - фильма 'Парижанка' - начинались весной 1957 года.
Как странно было узнать, что я нарасхват! Но выбирать теперь не придется два года. Себе не принадлежу, продана нескольким компаниям и сама ничего не решаю. Ну и ладно! У меня появились деньги. Можно позволить себе двухэтажную квартиру за 10 млн франков (старых).
Наконец я устроилась на авеню Поль-Думер, 71, в доме с лифтом. Я прыгала от радости. То, что надо, с терраской! Кажется, мне тут будет хорошо.

* * *
Однажды Ольга позвонила мне в крайнем волнении: я приглашена на ежегодное лондонское празднество 'Роял Кэмманд Перфомэнс', где должна быть представлена королеве...
И как всегда, я и горда, и смущена!
Но тут уж не откажешься.
И, конечно: что надеть?
Ольга с Кристиной отвели меня к Бальмену, модельеру, в основном классическому, как раз для подобного случая. Боже, до чего дороги платья известных кутюрье! Ну просто хоть иди в коммунисты! Угрохать столько денег, чтобы пофорсить один вечер! Мне этого не понять. Может, и поэтому тоже меня считают 'скупердяйкой'. Поломавшись и покуражившись, Бальмен 'одолжил' мне белое платье, шитое жемчугом и стразами с широченной накидкой из черного тюля.
Точно подал святые дары!
Одетта, моя гримерша, вручила мне ридикюль с косметикой, наводить марафет. Расчехлила я свою норку 'на вырост', сложила чемоданы и стала с беспокойством ждать отъезда. Год жизни отдала бы я, чтобы не ехать, ибо все эти публичные выходы всегда были для меня пыткой. И вот с чемоданами в ряд, картонкой от Бальмена (для шика) и ридикюлем-косметичкой я, Ален и Жан-Луи (в отпуске по случаю моего отъезда) ждем Ольгу, которая пошла за такси, чтобы отвезти меня к поезду. Самолетами я все еще не летала и не собиралась.
И вот они: роковой миг и Ольга.
Жан-Луи и Ален машут мне на тротуаре, а я смотрю на них и проклинаю то, за чем еду. Ольга, тонкая и умная, дождалась, когда мы очутились в вагоне, чтобы прочесть мне нотацию. Теперь-то мне домой не сбежать... Пришлось выслушать, что я сама не понимаю своего счастья. Что тысячи женщин мечтали бы оказаться на моем месте. Что нечего хныкать. И что, кстати, перед тем, как пойти в вагон-ресторан, не мешает попудриться!
Косметичка куда-то запропастилась. Нет, как не было! Забыла дома впопыхах. Я всерьез в слезы, чуть было на стоп-кран не нажала! Как я без пудры покажусь на вокзале в Лондоне? А волосы? После ночи в поезде на голове будет колтун, а у меня ни расчески, ни щетки, ничего!
Ольга, не будучи кокеткой, порылась у себя в сумке и предложила мне ярко-розовую пудру, крошечный гребешок, годный разве что для ресниц, и помаду отвратительного лилового цвета. В общем, я взяла у нее только снотворное и заснула сидя, чтобы не измять прическу.
Приезд был не совсем спокоен. Я до глаз завернулась в шубу, 'на вырост', а темными очками скрыла остальное. Пучок на голове держался, видимо, Духом Святым. Только бы добраться до 'Савоя'. Боже, сколько пленки изводят эти фотографы и трещат вспышками затем только, чтобы заснять верх пучка и кончик носа! Ну что за интерес!
Савойские апартаменты были великолепны. Номер с окнами на Темзу. Цветы от поклонников.
Я почувствовала себя уверенней.
Хотелось только одного - купить пудры и помады. Но в субботу днем? Теперь терпи до понедельника. Магазины закрыты.
Я опять запаниковала. Праздник в воскресенье вечером. Не пойду, и дело с концом!
И тут Рауля, сопровождавшего нас, осенило. Он позвонил Жану-Луи и попросил немедленно отвезти мой ридикюль с косметичкой в Орли и передать его стюардессе первого же лондонского рейса. А он, Рауль, встретит ее в Лондоне и к вечеру доставит ридикюль мне.
Так и сделали.
А тем временем я приняла участие в репетиции представления Ее Величеству.
На действо собралась масса людей, в том числе распорядитель и дублерша королевы. А еще английские и американские кинозвезды. Я перепугалась не на шутку, уцепилась за Ольгу и не смела шагу ступить. Наконец мы выстроились, как на линейке. Дублерша шла вдоль, и каждый, мимо кого она проходила, должен был присесть по протоколу, то есть согнуть колени, не сгибая туловища, ответить на первый вопрос - 'да, Ваше Величество', а на второй, если последует второй, - 'да, Мадам'. Но я смолчала: боялась, что от волнения плохо отвечу, и распорядитель отчитает.
Далее прошествовала дублерша принцессы Маргарет. С ней то же самое. Ответ 'Ваше Высочество' на первый вопрос и 'Мадам' на второй.
Все это уже стало мне казаться легкой игрой, но тут вдруг объявили, что черный цвет при дворе запрещен. Только королева носит его. А как же моя фаевая накидка? Не идти же в театр с голыми руками. Еще простужусь, чего доброго! Да и декольте тоже запрещены, а мое - до пупа!
Нет, все. Возвращаюсь во Францию, домой. А там надену, что захочу, и скажу всему свету: катитесь к черту!
Ольга, однако, пустила в ход дипломатическое искусство вкупе с чаевыми горничной, чтобы она сшила мне скромненькую тюлевую покрывушку. Мне сказала, что до театра черный фай можно не снимать, а появление Рауля с ридикюлем окончательно решило дело.
Великий день настал. Я разоделась, расфуфырилась и, так сказать, прибралась - укутав плечи, зализав волосы и еле-еле подкрасив губы и глаза. Чувствовала себя не в своей тарелке: чересчур нарядна, на мой вкус. Ее Величество явилась собственной персоной, вместе с принцессой Маргарет, герцогом Эдуардом, лордом Сноудоном и свитой лордов и леди.

Тут-то я и увидела Мерилин. И уже ни на кого, кроме нее, не смотрела.
Восхитительная блондинка в золотом платье с вырезом чуть не до ног, она не вписывалась в протокол, зато вписывалась в сердце - так была хороша. Непокорные пряди выбились, упали на шею, на уши, она будто только встала с постели - улыбчивая, естественная!
Я столкнулась с ней в комнате 'Для дам'. Я зашла расколоть волосы и тюлевую покрывушку, она - посмотреться, улыбнуться, повернуться в зеркале. Веяло от нее 'Шанелью' ? 5. Я засмотрелась на нее влюбленно и очарованно, забыв о заколках. Вот такой я хотела быть в точности!
Это была моя первая и последняя встреча с ней, но в 30 секунд она покорила меня навеки. Ее хрупкость и грацию, нежность и озорство забыть невозможно. Когда несколько лет спустя я узнала о ее смерти, сердце сжалось от боли, точно я потеряла существо, бесконечно мне дорогое.

Ее Величество, много ниже меня ростом, протянула мне руку в белой перчатке, я присела, ответила, опять ответила. Но была я единственной среди гостей француженкой, и она по-французски задала мне кучу вопросов о французском кино. Принцесса Маргарет была сама прелесть, и принц был сама прелесть, и все были сама прелесть.
У Аниты Экберг грудь была так велика, что, казалось, в лифчике у нее две бомбы. Я с ужасом смотрела на них: не дай Бог, взорвутся. Но нет, обошлось.
Так прошла моя краткая встреча с Ее Величеством.

* * *
Стали приходить письма от поклонников.
Алена завалило почтой, и я подумывала устроить ему рабочий кабинет с большим письменным столом в будущей квартире. А пока письменным столом служила ему моя кровать или ковер и гостиной. Я помогала Алену открывать конверты, сортировать, отвечать. В основном просили фото с автографом. Я взяла одни свой снимок, напечатала сотню копий и, подписав, рассылала в ответ на просьбы.
Однажды попалось письмо особенное.
Писала девочка 15-ти лет, рассказывала, что из шести детей она в семье старшая, что семья бедная, живут в Гренобле. Письмо трогательное, очень поэтичное... Дело было в декабре. Малышка Бернадетта, никогда не получавшая к Рождеству ни подарков, ни поздравлений, писала мне, точно доброй фее, говоря, что мой ответ лично ей - был бы первым и самым лучшим подарком! Письмо меня взволновало. Я решила не разочаровывать ее. На другой день купили мы с Аленом всякой всячины и отослали, а я приписала, что рада немного побаловать ее и люблю ее заочно!
И заочно с тех пор мы любили друг друга. И переписывались.
Я не забывала поздравить девочку с Рождеством, а ее письма или как плата сторицей за такую малость - подарок! Много позже она написала, что выходит замуж, и я подарила ей, знакомой все так же заочно, свадебное платье!
Впоследствии мы увиделись. Бернадетта красива, мягка, обаятельна, чиста, поэтична. Она похожа на свои письма, и дружба наша длится уже 40 лет!

К Рождеству Жан-Луи приехал в отпуск.
Бросив квартиру, и кино, и режиссеров, и съемки, и пятое, и десятое, мы помчались на юг в Касси, к Жики, давшему нам приют.
До этого я встречалась с Жики всего несколько раз, но между нами возникла теснейшая дружба. Художник, вечно без денег, он жил с женой Жаниной в крошечной мастерской в Сен-Жермен-ан-Ле.
А в Касси у Жики был домик - жилище, которое он обожал.
Старое кирпичное строеньице в ландах среди холмов было всей его жизнью. Никаких удобств, ни горячей воды, ни ванной, ни отопления. Только солнце, благоухание розмарина, балки, штукатурка и прованский сыр! Стоило мне попросить у Жики ключ от его лачужки на рождественскую ночь с Жаном-Луи, Жики немедленно дал мне его, предупредив только о неудобствах...
Спасибо тебе, Жики!
Удивительное было Рождество!
В нашей сельской хижине имелся камин, где сжигали мы хворост, собранный на холмах. Как сладко пахло сосновыми шишками! Над огнем постоянно грелся таз с водой - то посуду помыть, то самим помыться!
Мылись по очереди, стоя в дымящейся лохани посреди комнаты, в тепле, у огня. Жан-Луи поджаривал куски мяса с тмином, лавровым листом, чесноком и розмарином. Электричество - голая лампочка под потолком - нам не потребовалось. Свечи и каминное пламя сияли огнями вечного праздника!
Десять дней жизни сказочной, простой и первобытной, точно нет XX века с его скучно-практическими достижениями. Десять дней романтики в безымянной эпохе любви!
Машины не имелось, на рынок в Касси мы ходили пешком. А как прекрасен был этот южный базар! Весь бы скупить! Но все на себе не унесешь, приходилось покупать самое необходимое. Потом - по стаканчику белого на террасе 'У Нины', иногда - лодочная прогулка в знаменитых бухтах! Единственным нашим гостем стал красавец - дикий кот! Он жил на холме и был похож на тигренка. Каждый день я кормила его...
В сочельник мы пешком пошли на Рождественскую мессу. И я опять, как в детстве, воображала себя елочной игрушкой - фигуркой святого. Хотелось, как волхвы, принести Младенцу Иисусу огромный глиняный кувшин с дарами, но похожа я была не на волхва, а на ясельную няню в своем бумажном деревенском платочке!
В последний день 1956 года мы сидели одни у камина и пили теплое шампанское (холодильника не было). В полночь мы вышли на воздух. Мир, казалось, только-только сотворен, деревья благоухали, а звезды заменяли нам елочную гирлянду!
Никогда впоследствии не было у меня отдыха спокойней и блаженней этих мимолетных дней. Разного рода обязательства, слава, комфорт и роскошь, для счастья якобы нужные, окончательно отдалили от меня первозданно-ветхий покой кукольного домика, где я по-настоящему жила десять лучших дней своей жизни!
Но порой запах сосновых шишек, розмарина или старой штукатурки повеет счастьем и перенесет меня в кассийские ланды!

Я всегда и во всем искала простоту.
И хорошо мне было с простыми людьми, а не со светскими снобами!
И жизнь просто милая и душевная нравилась мне куда больше помпезной, ненужной, ледяной роскоши, в которую помещали меня во время поездок и съемок, думая угодить! Чем дальше я от природы, тем мне тошней. Потому ненавижу города, небоскребы, бетон, высокие потолки, этажи, залы, лифты, неон, многолюдье, пластмассу и электробытовые приборы.

А еще я не люблю, когда меня обслуживают.
Не выношу тех, кого зовут домработницами. Вопрос - кто на кого работает?..

Эти чужие, постоянные свидетели твоей личной жизни, явные шпионы и тайные недоброжелатели - невыносимы! К тому же я давно привыкла во многом обходиться без посторонней помощи. Помощь требовалась мне редко, в основном вечером, в их нерабочее время, в их выходной или в 'профсоюзный' двухчасовой обеденный перерыв!
Всю жизнь я искала родственную душу, человеческое тепло, преданность, честность, благородство и взаимное доверие среди людей, служивших мне!
И всегда наталкивалась на недоброжелательство.
И всегда терпела его, ибо по роду занятий нуждалась в помощниках. Но 24 часа в сутки терпеть присутствие человека неприятного, стесняющего, враждебного... того, кто следит, судит, судачит без малейшей симпатии, то есть - близкого чужака! Который предаст вас, написав 'Мемуары', осудит, оклевещет, обольет грязью, продаст газетам украденную тайну и лучшую часть вас самих... Каково?!
Говорю об этом, потому что жизнь мою отравили эти люди, все, за редким-редким исключением.
В Касси я еще была от них свободна! И потому это время кажется мне теперь особенным и блаженным!

* * *
Праздники кончились. Жан-Луи уехал в Трир, я в Париж.
Я начала переезжать в свой новый дом, пытаясь воссоздать на Поль-Думере кассийский дух!
И с радостью снова встретилась с Аленом!
А Ольга, Кристина и Рауль так и вцепились в меня. Они были напуганы моим рождественским бегством, не знали даже, вернусь ли... Для первой ночевки в новом доме я хотела дождаться Жана-Луи. Все лучшее для новой жизни я уже перевезла. На Шардон-Лагаш осталась одна рухлядь. На этом пепелище я и проводила последние ночи, полубеженцем, полупогорельцем!
А днем я обживала новый дом, обставляла и обустраивала, топя камин, который заказала сама (пришлось долбить потолок), челночила вверх-вниз по лесенке из спальни в гостиную.
Устраивала нору, обнюхивала углы, раскладывала в шкафу белье и, как делала Бабуля, рассовывала по полкам пакетики с лавандой. В кухне, верней, кухоньке развешивала связки кассийского лука и чеснока, заполняла фруктами корзины, вешала на окна занавески в красно-белую клеточку. Сама сажала цветы в горшках на терраске! Увивала плющом стены, пытаясь устроить себе на 8-м этаже в центре Парижа на десяти кв. метрах террасы уголок природы, о которой всегда тосковала!
Настоящее счастье! Мне 22 года, на авеню Поль-Думер мой первый дом, и в нем я проживу 15 лет! Позже я куплю еще немало домов, имений и квартир, но эта первая покупка останется моей самой сильной радостью!

На авеню Поль-Думер была ловушка.
А именно: служебное помещение.
Служебное - значит для слуг... У Алена уже есть комната. Он целиком - секретарь, на нем моя бухгалтерия и почта, готовить ему некогда.
Итак, где эти слуги?
Почему, кстати, 'слуги', когда они не столько служат, сколько злятся. Надо бы говорить - 'злюки', а не 'слуги'.
Чудесным образом Жана-Луи перевели в Париж, на бумажную должность в министерстве... Помогли, может, актерская профессия, может, образованность и ум... А может, мой недавний поход на военного чиновника? Как бы там ни было, наступил праздник!
Мы отпраздновали новоселье на Поль-Думере.
И наконец ночевали на новом месте в доме, где будем жить вдвоем.

Фильм 'Новобрачная была слишком красива' готовился к выходу.
Кристина и Ольга волновались.
Просили меня быть на премьере, дать интервью, позировать хорошим фотографам, таким, как Ришар Аведон, сделавшим мою знаменитую фотографию и включившим ее в свою собственную замечательную книгу. Целыми днями я отвечала журналистам, а они вопросами старались загнать меня в тупик, считая меня 'красоткой-идиоткой'! От мамы у меня умение удачно ответить, а от папы сострить. Мои ответы не раз меня выручали, а иные разошлись на цитаты. Между тем телефон не умолкал. Ален разрывался. Мне начинало это все надоедать.
Колготне этой не было конца... Новобрачная была слишком красивая, но не слишком привлекательная. Фильм получился, но публика жаждала ту же секс-бомбу, что и в первой картине, 'И Бог создал женщину'.
Совершенства на свете нет.
Хотите секс-бомбу? Будет вам секс-бомба.
Во всяком случае, я уже стала 'несбыточной мечтой женатых', 'кошечкой', 'испорченной девчонкой' и т. п.
Едва я выходила на улицу, фотографы начинали безостановочно щелкать.
Господи, сколько можно!..

VIII
В то время родителей я видела редко. Они уверяли, что не хотят вмешиваться в мою жизнь из деликатности. А мама не желала казаться мамашей -тиранкой. Но со временем деликатность стала походить на черствость. Отношения дали трещину. Трещина разрасталась.
Иногда я приходила к ним, но это было вроде обязаловки. Пила чай и говорила о том, как живу. Мама удивлялась, почему, когда приглашают, больше не хожу на званые вечера; почему плохо, даже безвкусно, одета; почему отказываюсь от своего счастья; почему гублю лучшие годы на своего 'кондитера' - так звали они Жана-Луи! Ей так хотелось, чтобы я вышла за богатого и видного чиновного босса!
Ну, а папа просил познакомить его то с той, то с этой 'любимой' актрисой. Но с киношниками я не встречалась и почти ни с кем сама не была знакома - этого папа понять не мог! По его мнению, все актеры друг друга знают!
Иногда мне случалось забежать к Буму, Бабуле и Дада. Они звали меня 'светом в окошке' - так мои появления освещали их жизнь.
Бум засыпал меня вопросами о работе и моральном облике тех, с кем я была рядом, напоминал, как обманчив блеск славы. Бабуля беспокоилась, тепло ли я одета, хорошо ли питаюсь, не слишком ли устаю. Дада была довольна, что я не зазналась, не задрала, прославившись, нос и остаюсь просто ее малышкой.
А потом я уходила, и они со слезами на глазах просили меня приходить почаще.
Что до сестры, Мижану с блеском сдала экзамены, получила два диплома бакалавра и стала гордостью папы и мамы.
Говорить нам с ней было не о чем.
Мы получились разные, пошли своей дорогой, и дороги с годами разошлись.
В общем, меня считали как бы 'семейным уродом'.
Потому, видимо, я так никогда больше и не увиделась с дядьями, тетками, двоюродными братьями и сестрами, которых помнила по детским годам. Разве что с одним-единственным. Это был дядя Бак, чудак, живописец, считавший, что карьера моя - ничем не плоха, даже наоборот. Возможно, от этого 'уродства' я всю жизнь чувствовала себя очень одинокой и с потерей любовника теряла почву под ногами, и тогда в отчаянии цеплялась за Жики и других верных друзей.
Свою новую семью собрала я сама. В нее входили Жан-Луи, Ален, Ольга, Дани, Кристина и Одетта. Меж нами вечно тишь и благодать, у каждого дома на столе всегда лишний прибор для кого-то из нас. У нас были одни и те же режим дня, темы для разговоров и цели.

Шумиха вокруг меня казалась мне фикцией. С какой стати - я? Я с детства знала, что некрасива, бесцветна, и считала, что, если напущу на лоб челку и завешу щеки волосами, свою некрасивость немного скрою. Этот комплекс остался во мне навсегда, не дав стать самоуверенной, наоборот, приучив к смирению, в этом, может быть, и есть секрет моего успеха.
А стыдилась своего лица я до крайности.
Меня всегда потрясало, что какой-то мужчина считает меня красивой. За это я была ему безумно благодарна и боялась, что, увидев меня без косметики, он ужаснется. Поэтому я долгие годы спала, не стирая туши с ресниц. В результате наутро лицо у меня оказывалось в черных разводах. Это был еще один способ спрятаться...
К жизни кинозвезды я оказалась не готова.
Все пришло ни с того ни с сего.
Обеды и ужины с режиссерами, кинопробы, встречи с журналистами (ну и типы!), премьеры... Я старалась, к Ольгиному отчаянию, бывать на них как можно реже, и то не имела ни минуты свободной. Со страниц 'Франс-Диманш' и 'Иси-Пари' мое имя буквально не сходило. Но, Боже, сколько лжи обо мне писалось! К примеру, я, дескать, купила закусочные и прачечные. Чистейшее вранье. А слухи так и остались. Даже мой налоговый инспектор, поверив, полез в мои счета, чтобы вывести меня на чистую воду! Сорок лет прошло, а сборщики налогов все выискивают мои кафе и химчистки - журналистские байки, высосанные из пальца.
Сколько зла может причинить пресса, очернить, оклеветать, осмеять! Стыд ей и срам!
Газеты подняли на смех и мои отношения с Жаном-Луи. Писали о 'звезде и черве', о 'солдате и секс-бомбе' и прочее в том же роде.
Много позже меня уверяли, что славой своей я обязана преcсе. Что, мол, она в общем-то и создала, и запустила, и раскрутила меня. Ну да, только прежде отравила мне жизнь. И даже не знает, до какой степени! Да не будь журналистов, я все равно осталась бы сама собой, зато не создали бы они мне массу проблем.

А нервы у меня были постоянно на взводе! На Поль-Думере караулили фотографы, жить там стало невозможно! Прости-прощай, покой и тишь! На нервной почве у меня на губе выскочил герпес - вирусная лихорадка.
Хороша я была с блямбой! Рот и так пухлый, а теперь - словно у негра!
А через неделю съемки 'Парижанки'. Катастрофа.
Франсис Кон, продюсер, рвал и метал.
Замечательный режиссер Мишель Буарон, снявший со мной 'Эту проклятую девчонку', прозвал меня 'девушка с прыщиками'. Ольга, мама Ольга, отвела меня к врачу. У нее у самой выскочила крапивная лихорадка - 10% моего герпеса. Врач прописал мне тишину, покой, полный отдых. Но раз пятнадцать на дню звонил телефон - справлялись, 'как блямба?'. Каждый звонок - нервный срыв, нервный срыв - новая блямба... Еще немного - и я рехнусь...
Газеты пестрели заголовками: 'Прыщи Б.Б. разорят продюсеров!' 'Прыщи Б.Б. - конец ее карьеры?' 'Запоздалые юношеские угри: начала за здравие, кончит за упокой?'...
От ежедневных внутривенных уколов витамина С я падала в обморок! И как же мне было стыдно! Я завидовала мужчинам и их усам. Как ни трясла я волосами, проклятую блямбу скрыть не могла! Заперлась дома, не подходила к телефону, не читала газет и никого к себе не пускала.
Через десять дней блямба прошла, начались съемки. Анри Видаль и Шарль Буайе, мои партнеры, были блистательны, обаятельны и забавны. Буарон вел нас талантом, душой и юмором. На съемочной площадке царила непринужденная атмосфера - верный признак удачи. Натуру собирались снимать на Лазурном берегу. О радость!
По моей просьбе друга Жики взяли в массовку. Он сидел без гроша, а мне хотелось хоть как-то отблагодарить его за рождественское счастье в Касси!
На юг, таким образом, мы прибыли вчетвером: я с Жаном-Луи и Жики с женой Жанин. Приехали, как в отпуск.
Там-то в одно прекрасное воскресенье, на Горной дороге, поехав обедать в чудный придорожный ресторан с едой на вертеле, мы увидели осла. Он шел один, точно заблудился. Немедленно увести его с дороги. Задавят же! Я привязала его веревкой к буферу своей открытой симки, и мы поехали дальше - Жан-Луи, Жики, Жанин и я за рулем, в ногу с ослом. В ресторане, съев по хорошему бифштексу и накормив морковкой осла, мы продолжили путь с нашим ослом и прибыли в Ла Коль-сюр-Лу, в отель, похожий на что угодно, только не на отель.
На пятнадцать километров мы потратили три часа.
'У Жозефа' не имелось конюшни. Что делать? Не селить же к себе на второй этаж осла! Я решила отвести его на ночь в гараж.
Скормив ему все ресторанные салаты и морковки, а также пирожки и сахар, мы пожелали ослику спокойной ночи и отправились спать. Но на другой день были съемки. Не вести же осла на съемочную площадку! Черт меня дернул связаться с ним! А местные газеты в один голос завопили о вчерашней краже осла. Его хозяин подал жалобу и обещал вознаграждение нашедшему. Я ужаснулась. Немедленно позвонила бедняге, извинилась, объяснила, в чем дело, и благополучно доставила беглеца по месту жительства...
Так началась моя страсть к животным.
Пока мы заканчивали съемки на студии 'Викторин' в Ницце, начался Каннский фестиваль.
Тысячу раз на дню Франсис Кон, продюсер, умолял меня съездить туда.
Тысячу раз на дню, измученная, я отвечала - нет. Нет и нет! Нечего там мне делать! Противно!
Тысячу раз на дню он возражал мне, что ехать надо, надо показаться фотографам и ответить журналистам.
Я пригрозила новым герпесом, если он не отстанет. Объяснила, что, если кому важно меня увидеть - приедут в Ниццу и увидят! Сказала я это так, чтобы Франсис отвязался.
А они и правда приехали!
Да, в автобусе, набив его битком - англичане, немцы, американцы, испанцы, итальянцы и французы! Я сама себя наказала! А они в баре внизу, заказав себе мятный коктейль со льдом, терпеливо дожидались, пока я улучу минуту или снизойду подарить им полчасика! Даже съемки для того были остановлены!
Я в себя не могла прийти! Сначала, однако, прийти надо было к журналистам.
А я не хочу!
В конце концов, решила обратить все в шутку. Спряталась в контейнер с соками. Рабочие ввезли контейнер в бар - и здрасьте! Я с хохотом из контейнера, в джинсах и майке!
Всеобщее изумление. Потом дружеский смех. Симпатия. Они ждали чванливую примадонну в шелках и со свитой. А я - вот она я, как есть и как буду всегда. Все смеялись, чокались, шутили со мной. Говорили по-английски, французски, итальянски. Отношения - на равных. Они мне нравились, я им тоже, наверняка.
Гора Каннского фестиваля пошла к Магомету, ко мне - это до сих пор единственный подобный случай! Причем случилось это в 1957 году, когда вольной манеры держаться не было. Софи Лорен и Джина Лоллобриджида, суперзвезды фестиваля-57, выходили на-люди с ног до головы в брильянтах. Дорогие меха, пышные платья, 'роллс-ройсы' и прочее тому подобное - для их актерского 'ноблес оближ'! А я их правил игры не приняла. Это изумляло и сбивало с толку.
Я никогда не любила ходить строем. Вообще не люблю проторенных дорожек. На моду мне наплевать. Потому-то и звали меня злодейкой, провокаторшей, дурной женщиной, а я просто была сама собой.
Фильм, тонкая и умная комедия с шутками и нежными чувствами, имел большой успех. Мы с Анри Видалем прекрасно сработались вдвоем. Зритель полюбил нас, и продюсер затеял серию подобных комедий - с нами в качестве французских Фреда Астера и Джинджер Роджерс. 'Парижанка' - одна из немногих картин, которыми я горжусь. Ее успех окрылил меня, вдохновив на труд в поте лица.

* * *
На Поль-Думере я появлялась редко.
Ален был на все руки мастер, заодно занимался и Клоуном. К Жану-Луи я приходила по вечерам без сил и заранее вся в завтрашних делах. А ему осточертела его воинская служба, сплошное валяние дурака! Он был прав: пропустил столько картин, не зарабатывал, начал мучиться, глядя на мою работу, и я его понимала. Но делать нечего. Хочешь - не хочешь, терпи.
Наши служанки сменялись со скоростью света. Я и слова не успевала сказать с одной, как уже являлась другая.
Во всей этой летней суете 1957 года, в один из редких дней покоя, 10 июля раздался телефонный звонок. Алена не было, я сама сняла трубку. Звонила мама, голос дрожал. Я поняла: случилось что-то ужасное.
Жан Маршаль, сын тети Тапомпон, врач, парень-весельчак, выдумщик, которого мы любили как родного брата, разбился на машине в местечке Брезоль департамента Эр-э-Луар. Я слушала маму, смотрела на ослепительный солнечный луч на ковре и кровати, а в самой себе ощущала беспросветный мрак небытия и смерти...
Мама попросила меня сейчас же приехать, ей надо было мне что-то сказать. Я приехала и увидела Тапомпон - она сидела, как восковая кукла. Сын, ее сыночек, единственная любовь, погиб! Тут же были Бум, папа, Бабуля, Дада, мама и еще Тату, красавица-жена Жанна, с детьми Бету и Жаком.
Мне сказали, что Жан в морге, что будет вскрытие...
Какое вскрытие?!
Тогда мама шепнула мне по секрету, что он покончил с собой...
Покончил с собой! Он, Жан, жизнелюб, почему?
Из-за жены, объяснила мама. Жена собиралась уйти от него к его лучшему другу... Жан сел в машину и направил ее на дерево. Перед смертью он оставил записку.
Я не могла опомниться... Я до сих пор так и не опомнилась. Человек потрясающий, геройски сражался на войне и - пал духом в мирное время, да так, что погиб трагически! Возможно ли? Возможно. Поняла я это позже, когда мир отхлынул от меня, как море в отлив, а потом вдруг меня накрыло волной, и я не могла увидеть, что вдали-то ясное небо.
Гибель от любви 37-летнего Жана Маршаля - первый разрыв в семейной цепи. Самый молодой умер первым... Бум не переставал оплакивать Жана, как сына. Мама, единственная дочь Бума, относилась к своему кузену Жану как к брату, Бабуля и Тапомпон считали, что потеряли любимое дитя.
Что до меня, я прекрасно понимала непоправимость случившегося. Я вспоминала его смех, глаза, как голубые звезды, его ум, мужество, особенно жажду счастья.
Едва похоронив Жана, Тату вышла за его лучшего друга, тем самым отняв у Тапомпон остаток семьи.

* * *
'Ювелиры при лунном свете', мой новый фильм, должен был сниматься в Испании. Снова отъезд и расставанье с Жаном-Луи, которому запрещалось пересекать границу, и с Аленом, и с Клоуном...
Как грустно...
Я не знала Испании, а должна была прожить в ней 3-4 месяца, в зависимости от съемок.
Бесчеловечно...
Жан-Луи страдал, Ален страдал, Клоун, и тот страдал.
Только служанка чихать на все хотела.
С отъездом были свои трудности.
Никаких самолетов - это я вписала в контракт. Я боялась их, как огня! Поезд идет целые сутки, но что делать! Одетта - со мной, она тоже не летала, и мы из всей группы - две ретроградки. Жан-Луи помахал мне на перроне, наши взгляды встретились и слезы слились! Что за бред - бросать любимого ради фильма, до которого мне как до лампочки! Но контракт я подписала - тут никаких сомнений, значит, продалась в рабство. Леви, продюсер, Вадим, режиссер, Алида Валли и Стефен Бойд, мои партнеры, ждали меня в Мадриде. Хочешь - не хочешь, поедешь!
Одетта тоже плакала: она расставалась с мужем Пьером и двумя детьми - Жан-Пьером и Мишелем.
Ехали долго, утомительно, грустно, скучно.
В Мадриде очутилась я в отеле типа 'Хилтон', совершенно безликом. В номере у меня стоял огромный букет цветов от Леви и сидел на стуле тревожный Вадим собственной персоной.
Он знал меня и понял, что мне плохо.
Вадим - отличный друг. Ему ничего не надо объяснять. Он все поймет сам. Он, благородная душа, разорвется на части, чтобы разогнать твою грусть. Я зарыдала, сказала ему, как страдаю от разлуки с Жаном-Луи, не хочу жить здесь, презираю кино, в общем, вывалила содержимое души, а не чемоданов!
Бедняга Вадим, друг и брат!
Ему пришла гениальная мысль!
Он сказал мне, что съемки затягиваются. И, значит, я могу потребовать себе либо дополнительный гонорар, либо бесплатные билет на самолет туда и обратно в каждые выходные, чтобы видеться с Жаном-Луи в Париже...
Это было единственной радостью, и я воспряла духом.
Забыла я гостиничную тоску, четыре предстоящих месяца работы, забыла все. Помнила только о воскресном самолете! Вечером в ресторане я ужинала с Одеттой и с Жаниной, которую устроила своей 'осветительной' дублершей.
Едва я им рассказала о своей затее на выходные, Одетта заявила, что летит со мной, а Жанина молча улыбнулась, давая понять, что надолго меня не хватит!

По-испански я не говорила ни слова, зато итальянский вспомнила очень быстро и, позвав служащего, уверенно сказала: 'Ум поко ди бурро, пер фаворе'.
Он так и застыл с карандашом в руке и вытаращенными глазами, точно я просила луну. А мне всего-то немного масла! Не понимает, что ли? Кретин!
Я изобразила ему жестом, как намазываю масло на хлеб. Он расхохотался и ответил: 'Маntequilla, si, sinorа!'* (* Масло, конечно, синьора! (исп.)И принес мне масло и фотографию осла.
Откуда это он знает, что я люблю животных?
Да нет же, просто недоразумение! 'Бурро' по-итальянски масло, а по-испански - осел. Значит, я попросила немного осла, вот он и вытаращился.
Салат был пресный. Я снова позвала официанта и попросила уксуса. Говорю: 'Ачето, пер фаворе'.
Он принес постное масло.
Ну что за бестолочь!
Так нет, оказалось, по-испански 'ачето' не уксус, а растительное масло. Уксус - 'винагре'. Придется забыть итальянский и учить испанский. Первое, что я выучила - 'hora mismo'. Теоретически это - 'сейчас же', но практически - 'завтра'. И 'manana' теоретически - 'завтра', практически - 'никогда'.

В субботу вечером после съемок я должна была лететь. Мне было страшно, тошно, не по себе, хоть вешайся! Я взяла билет для Одетты тоже: вдвоем помирать веселей. В ту пору самолеты были еще винтовые четырехмоторные, летели долго! Я перекрестилась, пристегнула ремни, взяла Одетту за руку и стала ждать...
Когда заработал первый пропеллер, я подскочила и уткнулась Одетте в плечо. Когда самолет оторвался от земли и стал неудержимо подниматься, я принялась вспоминать всю свою жизнь... А когда самолет убрал шасси, я решила, что случилась авария. Кровь застыла у меня в жилах. Далее был переход на другой режим работы, а я уже не сомневалась, что заглох мотор. В общем, увидев, как я напугана, Одетта действительно потеряла сознанье и упала на меня. Страх мой как рукой сняло. Теперь я смачивала ей лоб одеколоном, чтобы привести в чувство.
Измученная, но счастливая, я приземлилась в Орли. Так я получила боевое крещение.
24 своих отпускных часа я провела в постели с Жаном-Луи. Сил не было, ни физических, ни моральных. И так страдала я, что дома всего на миг, что не могла этим домашним мигом насладиться. Время пролетело так быстро, что в воскресенье вечером в самолете на Мадрид я уже думала, что все это мне приснилось!
А в понедельник в 7 утра съемки!

Кино - ремесло утомительное. Во-первых, убивают тебя часы ожидания, когда некуда деться.
Во-вторых, раздражают люди, которые пристают с разговорами, знакомят с родней, сватьями и братьями, а тебе до них никакого дела, но ты вымучиваешь улыбку и ответы. В-третьих, изматывает бесконечная подготовка освещения, звука, игровых сцен!..
Когда, наконец, начинается съемка, сил нет, а теперь-то и надо сосредоточиться и думать только об одном - том, что сейчас будет увековечено. Когда же ты захвачен игрой, предаешься ей душой и телом, вдруг: стоп! Потому что в кадре тень от микрофона, или свет не в порядке, или актер слишком в профиль! И все заново... И снова - стоп, потому да посему! И опять все заново. А когда, наконец, все в порядке - не в порядке ты сам. Опять: стоп! Снова-здорово! И ежеминутное нервное напряжения в течение восьми часов съемки. Вечером у тебя одна мечта - в ванну и в постель!
В душе я никогда не была актрисой.
Лучшим временем суток в кино оказывался вечер, когда работе конец и можно отдохнуть и отвлечься. Но сказывались усталость за день, жара от прожекторов и тяжкая студийная атмосфера. Я валилась без сил в номере и не имела уже пороху ни переодеться, ни навести марафет, чтобы пойти поужинать. Простор просила принести немного фруктов и жевала, пока звонила Жану-Луи.

Изредка Жики, Жанина и Одетта все же вытаскивали меня вечером, немного развлечься. Благодаря им я побывала в тамошних ресторанчиках, где пахнет горячим растительным маслом и гитары наигрывают фламенко. Выпив сангрию и съев пирожков с креветками, я вовлекалась в ритм и настроение танца. Сон как рукой снимало. Я неистово хлопала руками и притопывала ногами, раскачивалась, опьяненная дикой животной пляской. Иногда вставала из-за стола и сама пускалась в пляс, и была вся - в движении бедер и ног. Давно уже стала я танцевать босой, задолго до чунги.
Испанцы обращались ко мне 'гуапа', что означает 'красотка', и говорили нежно и гортанно что-то непонятное. С ними, незнакомыми, я освоила три первых аккорда на гитаре.
Наутро я не могла глаз разодрать, засыпала стоя. Оператор пристально смотрел на меня и объявлял, что я не так выгляжу. Грим не спасал. Роль я забывала. Настроение было ужасное, я ворчала и в ответ слышала брань. Мне говорили, что я хочу успеть всюду, что я профессионально безответственна.
Мне всегда и везде хотелось спать. Могла прикорнуть, где и когда угодно. Это освежало и заряжало до конца дня. Однажды я отрубилась на десять минут прямо на съемочной площадке, в диком шуме и при свете юпитеров. Эта способность быстро восстановиться меня очень выручала.

Я купила гитару и, стараясь не ошибиться, постоянно играла три усвоенных аккорда. Гитару я всегда обожала. По-моему, прекрасней инструмента нет. Хорошо играть я так никогда и не научилась, но оказалась способна повторить услышанные там-сям аккорды фламенко, самбы и латиноамериканского фольклора. Получается вообще-то средне, но подыграть себе, когда пою, могу.

Однажды Жики прибежал ко мне запыхавшись, красный, вне себя. В руках у него была насмерть перепуганная собака. Жики сказал, что мальчишки на улице хотели ее повесить, она вырывалась из веревок, а тут как раз Жики подоспел и развязал ее.
Я в ужасе оцепенела.
Как можно пытаться убить безобидного пса? Сердце заболело. В горле комок. Я взяла на руки белое с черными пятнышками существо, заглянула в ореховые, глубокие, ласковые, умоляющие, боязливые глаза. Я сказала собачке, что люблю ее, беру к себе и буду оберегать. Это была девочка, дворняжка.
По-моему, прехорошенькая. И я назвала ее Гуапа.
Так началась история любви, которая продолжалась долгих пятнадцать лет.

IX

Ничего нового не открою, если скажу, что обожаю животных, особенно собак. Со временем эта любовь усилилась, потому что я убедилась, что собака не предаст, и будет любить, что бы ни случилось, и не бросит вас в самые трудные дни.О собаке у вас только добрая память. На ее нежность, преданность, присутствие можно рассчитывать всегда. Собака не ругается, радуется, когда вы приходите, не держит на вас зла.
Итак, Гуапа пришла в отель на житье ко мне. Портье, увидев нас, скроил кислую физиономию, администратор воспротивился. Ладно бы еще породистая собака, ухоженная! Но эта шавка!
Я ему сказала: или мы с Гуапой, или никого.
Он выбрал нас с Гуапой.
Я никогда не водила ее на поводке. Надела ей ошейник со своей фамилией и стала о ней заботиться. Она и без объяснений поняла, что делать свои дела у меня в комнате нельзя, и, когда хотела выйти, скулила у двери. Она ходила за мной, как тень, и неизвестно, кто кого любил больше. Моя жизнь изменилась. Я больше не была одной. Я спала, прижимая ее к себе, и все мы с ней делили на двоих - еду, прогулки, чужие взгляды.
Как я любила ее!
На воскресенье я по-прежнему летала в Париж, но с меньшим энтузиазмом. Гуапу я оставляла на Одетту или Жики с Жаниной, но расставалась с ней скрепя сердце. В воскресенье вечером с радостью забирала ее.

Наша съемочная группа должна была ехать на натуру в Торремолинос, на самый юг Испании. Оттуда на воскресенье во Францию не скатаешься. Аэропорта нет, а поездом до Мадрида в те годы - двадцать часов.
В Мадриде я уже отбыла два с половиной месяца.
И вот в съемочной машине мы - мой шофер Бенито Сьерра, Жанина, Одетта, дублерша Дани, Гуапа и я - отправились в эту неведомую даль, в этот самый Торремолинос. Жики от нас откололся, уехав в Париж, чтобы попытаться продать картины. Мне жаль было, что он не с нами. Я любила его общество. Энергия и жизнелюбие Жики поддерживали меня.
А потом, я побаивалась ехать в эту испанскую глухомань. Разлука с Жаном-Луи затянется. С телефоном проблемы. И в Мадрид-то оттуда не дозвониться, часами можно ждать разговора, а тут в Париж...
4 октября 1957 года, в день запуска первого русского искусственного спутника, мы и уехали в Торремолинос!
По радио только и передавали 'бип-бипы' спутника, а мы ехали по раскаленным пустынным испанским сьеррам и вглядывались в небо в надежде увидеть что-то жуткое, как в фантастических фильмах.
Наше ночное прибытие на место было из ряда вон.
Мы оказались в испанском селеньице, похожем на кукольную деревню. Сплошь беленые домики, и всюду цветы: плющ, герань, гортензии. Машин нет, одни ослики с корзинами на боках. Днем было слишком жарко, и жизнь начиналась вечером.
Поэтому на деревенской площади оказалось довольно оживленно: в кафе 'Посада' посетители за деревянными столиками; два гитариста - прямо на полу; влюбленные, созерцающие море; продавцы арахиса, ребятишки-попрошайки, бездомные собаки. Мы походили туда-сюда и вскоре нашли нашу гостиницу 'Монтемар': ряд простых бунгало прямо на пляже. Перед каждым - садик с цветами. Посреди пляжа - столики. За столиками несколько человек сейчас, в два часа ночи, еще ужинало. Мечта! Райское место! Уголок любви!
Мой беленький домик звался 'Лас Альгас'.
Имелись в нем две комнаты, гостиная - полугостиная, полуверанда - и ванная. По-деревенски, просто и прелестно. Известка и дерево, как я люблю. Тут же пляж, песок и море. Плющ именно ввивался в дом из окон и дверей, переплетался и спутывался, благоухал флердоранж, трещали сверчки, стрекотали кузнечики, плескались волны. Звездное небо сливалось с морем. Я посмотрела, не видать ли спутник. Нет. Все спокойно. Ничего инородного в звездно-небесном океане!
Я почувствовала, что счастлива!
Промучившись два с половиной месяца в Мадриде, где задыхаешься от жары, где ни глотка воздуха, где раскален бетон, оказаться вдруг на природе, в своей стихии - вот блаженство!
Мы с Жаниной поселились вместе в одном бунгало, Одетта с Дани - в соседнем 'Ла Тортуга'*( * Тоrtuga (исп.) - черепаха), круглом, как черепаха.

Ночью мы не сомкнули глаз. Гуапа сходила с ума от радости. Она открывала новую для себя природу, к тому же целая ватага собак прибежала полюбезничать с ней, позвать ее на прогулку по ночному пляжу. Гулять ей, по-моему, было рановато. Впрочем, Гуапа ни за какие коврижки не пожелала расстаться со мной, и я успокоилась.

Одетта каждый раз, возвращаясь из Парижа, привозила в чемодане разные сорта сыра, в том числе камамбер. Часть сыров она раздавала всем французам группы, к великой их радости, а часть оставляла себе и нам. А дело, надо сказать, о летом, и Одеттин чемодан я в аэропорту определяла по запаху, так он вонял!
Бедняжка Одетта, утонченная, ухоженная, от сырной вони буквально заболевала. Вся ее одежда пахла камамбером, но любовь к сыру пересиливала, вдобавок ей хотелось доставить удовольствие и нам всем. Но теперь я, пожалуй, поселилась в одном бунгало не с ней, а с Жанин именно из-за этого проклятого сыра. С ним пора покончить! Я предложила своим девушкам устроить у Одетты легкий ужин. Заказали местного красного вина и хлеба, немного мяса для Гуапы и - за сыр. Он потек, сплющился и на сыр-то уже не был похож...
Умяли мы половину.
Сделали дело!

Съемки начинались лишь через три дня. Значит, три дня отдыха. И, не боясь никаких упреков завтра, я в сопровождении Гуапы и Жанины отправилась купаться. Голые, свободные, ошалевшие от блаженства! Вода струилась по волосам, лицу, смывая дневную пыль. Время остановилось, уступило место нашему хохоту и песням. Мы пробежали несколько метров от воды до бунгала и плюхнулись в чем мать родила в ивовые кресла в садике.
Жанин была очень хороша: высокая, золотоволосая, породистая. Мне всегда нравилось иметь красивых подруг: мы как бы взаимно оттеняем друг друга.
Жизнь в Торремолиносе начиналась изумительно!
На другое утро часть съемочной группы завтракала в ресторане, то есть на пляже: расселись за колченогими столиками под громадным соломенным навесом на деревянных опорах. Красота. Солнце уже высоко. Стало припекать. Сказка.
Чая, разумеется, не было. Местные жители не знали даже, что это такое. Мне подали кофе с козьим молоком - выплюнула тут же - и масло до того горклое, что и в рот не возьмешь! Я выпила стакан апельсинового сока и съела сухарик. Потом решила позвонить Жану-Луи. Ждать надо было двенадцать часов. Имелась лишь одна линия на почте, на несколько десятков местных телефонов. В Париж никогда никто не звонил. В ожидании разговора я купалась. Пляж был пуст. Только изредка пройдет крестьянин с ослом.
Одетте, плохо переносившей жару, нездоровилось. Она скучала по мужу и чувствовала себя отрезанной от мира. Зато Жанин расцвела - по мужу она не скучала, а солнце обожала и, кажется, жаждала завести роман - я видела по глазам.
А я была нечто среднее между Одеттой и Жаниной. С одной стороны - неуютно, с другой - свободно, как на морской прогулке. Я плыла и не помнила, кто я и где я.
В ресторане мы встретили Вадима, Стефена Бойда и его дублера, испанца, красивого малого. Звали его Манси Сидор, и Вадим над ним подшучивал: 'Сидор - сидрыхнет'. Дело в том, что бедняга Манси ни слова не понимал по-французски и всегда сидел, не участвуя в разговоре, с видом отсутствующим, как бы сонным. Нам подали рыбу в горклом масле, непромытый салат в горклом масле и козий сыр, пахший туалетным мылом, тоже горклым. Короче, я снова заказала сок и сухарик. Сидор и Жанина пожирали глазами друг друга. Тем лучше для них! В этих краях, чтобы выжить, разумней всего питаться водой и... любовью.
Вечером, умирая от голода, я набросилась было на остатки дедеттиного сыра, но тут меня позвали на разговор с Парижем. Телефонной кабины не имелось, телефон стоял в баре, а в баре - полно наших.
'Алло!'
Ничего не слышно. Потом что-то пролопотала телефонистка. Наконец далеко-далеко, в диком треске я расслышала голос Жана-Луи. Находясь в компании из 30-ти человек, которые к тому же орут, о любви не поговоришь. Настроение испортилось.
Господи, да что я тут делаю рядом со всеми этими типами, в испанском захолустье, тогда как в моем собственном доме кто-то ждет и любит меня! Заснула я в обнимку с Гуапой уже не так блаженно, как накануне.
Сидор, как и следовало ожидать, пришел к нам спать в одной постели с Жаниной. И теперь настал мой черед повторять: 'Сидор сидрыхнет... с Жаниной'.,.
Я послала Жану-Луи письмо, но письма шли две недели. Почта приходила с таким опозданием, что писать я перестала...

Через три дня съемки начались. Наши дублеры весь день 'сидрыхли', вместо Жанины была Дани, а Серж Маркан, Вадимов ассистент, работал за Сидора. Теперь Серж должен был дублировать Бойда, а заодно и меня в особо опасных сценах.
Так что однажды я увидела себя в обличье здоровенного детины с обезьяньим лицом, с пришпиленным светлым пучком и кудельками на висках (чтобы скрыть уши!), в красной юбочке и белой, очень открытой блузке с видневшейся волосатой грудью. Он дублировал меня за рулем американской машины без верха. Езда была безумно рискованной. Выглядел 'под меня' он чудовищно. Просто монстр. Но издали могло сойти...

Свой день рожденья я отложила. Отмечала в октябре, числа десятого. Пригласила всю местную цыганву, певцов и гитаристов. Наша съемочная группа пришла в полном составе. На столе была сангрия, колбаса, хлеб и огромный пирог с 23 свечками! А еще я понатыкала свечей по всему пляжу: впечатление, что звезды, упав с неба, мерцают в песке!
Бойд приударял за мной, но так, не всерьез! Было жарко, все танцевали, и я радовалась.
Леви на день рожденья преподнес мне осленка! Я назвала его Чорро, потому что съемки велись в ущелье Чорро. Ослик был чуть больше собаки, и Гуапа смотрела на него недобро! Гулял он по пляжу, ел герань возле домика, а спал в моей комнате вместе с Гуапой. На съемки я возила его с собой на машине. Он бродил и щипал траву вдоль горного потока. Вечером я увозила зверинец назад в Лас-Альгас. Я стала похожа на цыганку, загорелая, босая, с волосами до пояса и в рваном черном облегающем платьишке, с собакой и осликом за мной по пятам!
Такая жизнь была по мне!
Притом, к счастью, группе наняли стряпуху-француженку, стряпать в нашей столовой без стен.
У Гуапы появился возлюбленный, весь в кудряшках, как куколка. Я назвала его Рикики и приняла в зверинец.

Снимали мы в селеньицах, затерянных во времени и пространстве: ни электричества, ни удобств, ни, разумеется, телефона.
Женщины ходили за водой к колодцу на площади, а грязную воду выплескивали прямо из окон. Мощеные улочки шли под гору, прямо посередине - сток для нечистот. Жара удушающая, вонь нестерпимая. Тучи мух. Дети возятся тут же, чумазые, косолапые. У одного нет руки, у другого ноги, третий слеп, четвертый в нарывах. Были и горбун, и карлик, даже малыш, у которого кисти рук росли прямо от плечей! Не говоря уже о собаке-кенгуру: родилась она без передних лап и передвигалась, прыгая на задних. Вечно стоя!
Глядя на это ужасающее зрелище, я начинала понимать графику Гойи. Убожество в чистом виде, без прикрас! Я не успевала отгонять мух, дюжинами облеплявших лицо, руки, ноги! И уж совсем не могла отогнать любопытных, жадных, гнойных детей, окружавших меня, разглядывавших, трогавших!
Господи, что за кошмар!
Спасибо Тебе, Боже, что создал меня такой, какая я есть, нормальной и в добром здравии!

Однажды вечером, вернувшись без сил после одного из таких тяжких, нехороших дней, я увидела, что небо почернело и вот-вот начнется гроза. Ну и прекрасно! Смоет всю пыль вокруг, всю грязь, всех микробов! Упали первые, тяжелые, огромные капли. Дышать нечем. Сверкают молнии, грохочет гром. Жуть. Вдобавок дикие порывы ветра.
Гроза переходила в смерч!
Вдруг погасло электричество. Ослик, Гуапа, Рикики и все бродячие пляжные собаки в страхе прибежали укрыться в бунгало. А Одетта уже не могла дойти до дома, вода хлестала стеной!
Натерпелась я страху.
Всюду сквозняки, ни дверь, ни окна не закрыть, в доме вода и ветер. Стало холодно. Мы завернулись в одеяла, теплых вещей у нас с собой не было. После целого дня съемок хотелось есть и пить. Море бушевало, огромные волны ударяли в стену бунгало, нас окатывало брызгами. Я уж решила, что нам конец - смоет волной...
Ночь мы просидели во тьме, придвинув шкафы к дверям и окнам, подтирая воду, лившую с потолка, и успокаивая обезумевшее, скулившее зверье. На рассвете в доме было уже наводнение, вода поднялась над полом на 10 см, осел и собаки залезли на столы и кресла. Гроза все бушевала.
А наружи что творилось!
Пляж залило. На песке - бесформенные груды; дохлая овца; несколько сломанных стульев; стол, матрац, трость, шляпа; вырванные с корнем деревья; и грязь, грязь... Все в зеленоватом свете, сквозь стену дождя. И адский грохот волн. Апокалипсическое зрелище.
Что же делать дальше?
Мне несколько раз в жизни было по-настоящему страшно: на лодке в сильнейшую бурю на Багамах; на вертолете в пургу, в Канаде; в частном самолете над Шамбери, в 20-30-метровых воздушных ямах. Но в этот первый раз страх был самый жестокий.
И полное бессилие перед разбушевавшейся стихией, слабость, зависимость, ожидание, неизвестность!

В конце концов, главный продюсер Роже Дебельмас, человек замечательный, добрался до нас босой, увязая по колени в грязной жиже, мокрый насквозь. Он принес несколько банок консервов, минералку и плохие новости. Нас залило и отрезало от мира. Ураган сорвал и разнес все - дорогу, рельсы, телефон, электричество. Саманные деревенские домики были разрушены, имелись десятки убитых, стада овец унесло потоком грязи, летевшим с гор и сметавшим все на своем пути. Несколько машин исчезло: их смело разгулявшейся жидкой почвой. Не ровен час, начнется эпидемия: вокруг сплошь разлагающиеся овечьи туши!
Съестных припасов не осталось совсем, питьевой воды было мало.
Роже сообщил нам все это и отправился обратно босой по воде разносить остальным остатки продуктов. Я просила его передать Дани, чтобы она добралась до нас, если сама на месте. А Манси с Жаниной, съежившись в кровати, теперь уже не 'сидрыхли'! Мне казалось, что мы единственные чудом уцелевшие на разрушенной планете. Пол в бунгало представлял собой огромную грязную лужу, и мы хлюпали в ней.
Я продрогла до мозга костей.
Одетта кашляла, ее лихорадило и трясло.
Ни воды согреть, ни согреться, никакого источника тепла, одна сплошная пронизывающая, леденящая сырость. Пришла Дани, мокрая и грязная, вскоре за ней Вадим, тоже весь вымокший. Он не хотел оставлять меня одну, знал, как мне страшно. Мы разложились по-туристски, поделили поровну ледяной зеленый горошек, галеты и минералку. Колбасу со всеобщего согласия отдали собакам. А ослику Чорро положено было подкрепиться остатками ползучих садовых растений, когда ливень уменьшится. Во всяком случае, растения уже не ползли, а лежали в грязи у бунгало.
Я стала умолять Вадима отправить меня в Париж: не хочу оставаться, фильм не фильм, того и гляди, заболею, больше не могу, сил моих нет, хочу уехать, уехать любой ценой! Он улыбнулся и ответил, что уехать нельзя никакой ценой, все разрушено, помощи нам оказать не могут, но, как только сообщенье наладится, он меня, клянется, отправит домой! Тем более, с фильмом теперь все пропало: нынешний пейзаж ничуть не похож на вчерашний. Доснять картину придется где-то в другом месте!
Лучик надежды забрезжил: уеду, да, но... когда?
Наш дом становился ноевым ковчегом.
Мужчины, женщины, звери - мы все делили меж всеми. Собаки согревали нас, прижавшись к нам, зарывшись в одеяла.
Мы чесались без конца.
Зверинец увеличивался: у нас завелись блохи!

На другой день дождь прекратился, мы могли подсчитать убытки.
Гигантская клоака, конец света, смерть во всех ее видах. На небольшом кладбище, где снимали мы позавчера, - развороченные могилы, груды скелетов, костей, обломки гробов, остатки спутанных одежд.
Жуткое зрелище.
Я заболела.
На кровати, казавшейся нищенским ложем, без белья, черной от грязи, завернувшись в одеяло, полное блох, я чувствовала, как поднимается температура. Болел живот и правая сторона поясницы. Врач-испанец, поехавший с нами в Торремолинос на случай какого-либо несчастного происшествия во время съемок, нашел у меня острый коллибациллез. Необходимо было принимать лекарства и пить много воды. Ни того, ни другого!
Врач вкатил мне успокоительный укол.
Одетта сидела со мной рядом, в кресле, всю ночь. Назавтра я проснулась в бреду и блохах. И тут же сказала бедной Одетте, что уезжаю. Иду складывать вещи. Пусть найдет мне машину. Или хоть что, но - уехать. Затем в бывший чемодан собрала бывшие вещи - теперь кучу грязи. Оделась, как могла, и стала ждать.
Пришел Вадим. Он сказал, что ехать - неразумно. На дорогах неразбериха. Машина у меня в ужасном состоянии и т. д. Я поручила ему отдать Чорро какому-нибудь порядочному крестьянину с остатком моих испанских денег и советами, как осчастливить дорогого ослика. А уехать я уеду... Вадим обещал отдать Чорро в надежные руки и сделал еще одну попытку отговорить меня ехать.
Тут подоспел Дебельмас с теми же речами.
Я вверила ему Гуапу. Попросила, чтобы он сам привез ее на машине в Париж, потому что боялась брать ее в самолет. Еще сказала, что, если Рикики будет очень скулить, пусть привезет и Рикики... Я верила в Дебельмаса. Он любил животных, был человек серьезный и с большим чувством ответственности. Гуапа ушла, жалко поджав хвост. Мне тоже хотелось плакать. Но на войне как на войне! Встретимся в Париже через несколько дней!
Жанина и Сидор пришли проститься. Вид у них был счастливый и отрешенный. Жанина просила меня сказать Жики, что она беременна и остается в Мадриде с Манси! Ну и ну...
С тех пор я больше никогда не видела ее!..
Я взяла под мышку сверток, оставив чемодан на видном месте с запиской: 'Ушла пешком в Париж'. Совершенно больная, шла я еле-еле, ноги увязали в жиже, жижа чавкала. И удивлялась, в какой рай прибыла и какой ад покидаю!

Подумать только, через 15 лет я вернулась сюда и Торремолиноса не нашла! На пляже - башни из стекла и бетона, всякие 'Холидей-Инны' и 'Софители', один выше другого. Мой отельчик 'Монтемар' снесли. На его месте - 16-этажная махина... Все американизировано, безлико, гнусно. Выстроили также роскошный аэропорт. С приходом цивилизации ушла прелесть. Былой катастрофы, конечно, не повторится, но часто с водой выплескивают и ребенка.

Съемочная машина с Бенито Сьеррой за рулем, Одеттой и чемоданами нагнала меня через несколько километров.
До Мадрида добирались 18 часов, несколько раз дорогу нам преграждали груды обломков и ямы с водой размером с озеро. Ночью Бенито ехал то держа, голову в окне машины, то хлеща себя щекам, чтобы не заснуть.
Мадрид показался мне землей обетованной.
Отдохнув, помывшись, продезинфицировавшись, прихорошившись и обретя наконец прежний облик, мы с Одеттой сели в самолет на Париж - на этот раз с билетом только в один конец.

Оказаться дома не означало - наслаждаться.
У себя на Поль-Думере я лежала пластом на кровати, силясь вернуться в форму, снова обрести Жана-Луи и саму себя.
Все казалось чужим... Я приехала из такого далека! Столько всего пережила, безразличного для него! Разлука убивает любовь. С глаз долой, из сердца вон. В разлуке у каждого свои мелкие дела, другому уже неважные. А потом заочная ревность...
Жан-Луи был уверен, что все это время я ему изменяла... Больше месяца от меня не было писем... Может, снова сошлась с Вадимом, пожалев о прошлом? Ну как ему доказать, что он не прав? Единственный мой аргумент - чистые сердце и совесть. Мало против репутации 'пожирательницы мужчин'.
Клоун обнюхивал меня неодобрительно: пахла я странно, дрянной испанской дворняжкой... Он ревниво ворчал, но втайне ждал ласки, и я ласкала его очень нежно, объясняя, что скоро к нему приедет сестренка и надо ему отнестись к ней со всей душой.
Ален сунул мне длинный перечень чеков на подпись. Я опоздала с оплатой счетов и особенно налогов. А потом и служанка собиралась уволиться.
И холодильник сломался...
Короче, весь набор неприятностей за полгода - мне в пять минут. В довершение ко всему пришел Жики, посмотрел на меня подозрительно и спросил, почему Жанина не со мной. Пришлось сообщить ему горькую весть как можно деликатней. Я думала, он меня убьет!
Но я-то здесь при чем?..
А притом! Я, оказывается, дурной пример для порядочной женщины и втягиваю подруг в разгульную жизнь, и т. д. и т. п. От горя Жики сам не знал, что говорил. Он хлопнул дверью и тут же ринулся в Мадрид за женой, сами понимаете, напрасно!

Единственной радостью в парижской жизни стало возвращение Гуапы. Дебельмас вручил мне мое сокровище целым и невредимым и объявил, что съемки закончатся в Ницце на студии 'Викторин', что там готов уже кусок испанского селенья, кладбища и песчаного пляжа.
Мой коллибациллез был залечен, но, видимо, не вылечен: от него у меня остаточные явления и по сей день.
Клоун принял Гуапу настороженно. Оглушительно лаял и норовил укусить. Она то спасалась у меня под юбкой, то заползала, поджав хвост, под тумбочку. Два дня спустя, сев в поезд на Ниццу, я покинула Париж без сожаленья. Со мной ехали Гуапа и Одетта. Ноябрьский город был дождлив, а Поль-Думер впервые показался мне враждебным.

Конец картины снимался крупным планом. Декорации замерили натуру. Вместо солнца светил большой прожектор, а морской ветерок обеспечивался вентилятором на малой скорости.
Но все - как на самом деле!
А мне под конец съемок 'Ювелиров' пришлось вынести еще одно испытание.
В одной из сцен я должна была выступить как тореро с черным бычком на арене Ронды. В общих планах меня, понятно, за менял дублер, молодой испанец-тореадор, одетый и причесанный 'под меня'. Издали, со спины он чем-то на меня смахивал. Но на съемках в Ницце понадобился крупный план. Нашли черного бычка (у нас большая редкость) и привязали его за ноги к какой-то подпорке в декорациях. Бедное связанное животное не могло пошевелиться, ревело как резаное и страдало от многочасовой жары осветительных приборов.
Камера позади бычка брала в кадр рога и - между ними - мое лицо. Но бычок беспрестанно дергался и заслонял меня. Вызвали ветеринара. Тот засадил ему шприц с успокоительным.
Но с лекарством дурень, видимо, переборщил.
Бычок, оцепенев, рухнул в своих путах, закатил глаза, застонал и пустил длинную беловатую слюну. Через несколько минут он умер в невыносимом пекле прожекторов. Должно быть, аллергия на слишком сильное успокоительное, которое вкатил ему коновал.
Господи, как я оплакивала бессмысленную, глупую смерть! Бедный бычок, милый черный красавец! Только ради фильма? Да ни ради чего! А сцену даже и не сняли...
Откуда у людей право распоряжаться жизнью и смертью животных? Неужели мы убиваем их безнаказанно?
Мне было горько, больно, тошно! Я отказалась сниматься в этой сцене с новым бычком. Наотрез.
 
счетчик посещений Besucherza sex search
www myspace com counter gratis счетчик сайта
Форум о туризме и активном отдыхе. Общение об активных видах туризма: водный, горный, спелеотуризм, велотуризм. Обсуждение палаток, спальников, рюкзаков, велосипедов Каталог ссылок pma87.com - У нас уже все найдено! Портал HotINDEX: знакомства, товары, хостинг, создание сайта, Интернет-магазин, развлечения, анекдоты, юмор, эротика, погода, курсы валют и многое другое! Каталог сайтов Всего.RUБелый каталог рунета