Предыдущая   На главную   Содержание
 
Брижит Бардо. "Инициалы Б.Б." издательство Вагриус, серия "Мой 20 век",1997
Глава XXIII
 
XXIII

Ах, как я люблю Италию!
Я была счастлива новой встрече с Римом и чудесной виз Аппия Антика, древнеримской дорогой, соединяющей город с портом Остия.
Ее старые мостовые, ее развалины, ее типичные гостеприимные траттории, роскошные усадьбы! Ее кипарисы, зеленые пространства! Как это красиво, ценно, это - настоящая редкость. Дом был такой, какой я люблю: красивый, роскошный и удобный! Полно вышколенных и невидимых слуг. Самир и Моника все приготовили - просто мечта!
Очень быстро это мирное пространство захватили проклятые души Гюнтера, превратив его в дом отдыха для миллиардеров. Я получила право пригласить некоторых своих амазонок. Я встречалась с Луи Малем, чтобы обсудить будущие съемки 'Необыкновенных историй', а Гюнтер пригласил двух сценаристов, американца и француза, Жерара Браша, для написания сценария пресловутого фильма о моей жизни, снявшись в котором я стану самой знаменитой из всех звезд!
Я встречалась с Аленом Делоном, игравшем в том же скетче Луи Маля, а Гюнтер мечтал пригласить для 'своего' фильма самых престижных звезд американского кино: Грегори Пека, Берта Ланкастера, Чарльтона Хестона, Пола Ньюмена и других.
Луи Маль, Ален Делон и я стали практически бедными родственниками в ударной команде Гюнтера!
Ничто не выводит меня из себя больше, чем презрение, которое я временами испытываю к людям, выходящим за рамки своих возможностей! Именно это чувство я испытывала по отношению к Гюнтеру и его кинематографическим претензиям.

В новом фильме я носила громадный иссиня-черный парик, который закрывал мне лицо, как шапка наполеоновского гусара; он был совершенно не нужен и неудачен! Я так и не поняла, почему Луи Маль хотел изуродовать меня таким образом.
Это - профессиональный риск.
На съемках я целыми днями сидела в обществе молодых офицеров, играла в покер с Аленом Делоном и бесстыдно выигрывала, пока удача не отвернулась от меня. В качестве расплаты за карточный долг я должна была получить удар хлыстом на глазах у насмешливых и нахальных зрителей. Фильм был не очень интересным, и я умирала со скуки.
Вместе с Аленом я снималась во второй раз. Первый фильм был скетч 'Агнес Берноер' в 'Знаменитом любовном романе', вышедший в 1961 году. Оба фильма были неудачными! Явно коктейль Делон-Бардо не стал взрывным. И наши отношения никогда не переходили за рамки ухаживания, в них не было теплоты, сообщничества. Делон был слишком озабочен тем, как падает свет на его лицо и знаменитые синие глаза, чтобы проявить интерес к партнерше, бывшей для него одной из многих теней.
Конечно, Ален красивый мужчина.
Но и комод эпохи Людовика XVI из моего салона тоже красивый!
Но общаться с Аленом - это то же самое, что общаться с комодом! Это лицо, эти глаза ничего не выражают, они не волнуют, не притягивают, в них нет и намека на правду, на чувство, на страсть. Ален - существо холодное, он крайний эгоист; чтобы согреться, он не придумал ничего лучшего, как сняться в рекламе меховых изделий. Вместе с Софи Лорен!

Мои отношения с Гюнтером портились день ото дня.
Возвращаясь после съемочного дня в чудесный дом на виа Аппиа Антика, я попадала в улей, гудевший о нелепых проектах суперфильма, где каждый из присутствующих придворных высказывал свою идею, свою точку зрения. Гротеск!
Мое терпение лопнуло в тот день, когда Гюнтер решил пригласить маму Ольгу для окончательного подписания контракта, что позволило бы ему, пользуясь моим именем, запустить сумбурный, беспорядочный и несостоятельный проект!
Я и так уже испытала стыд, согласившись, хотя и по принуждению, протолкнуть его дурацкий документальный фильм на фестивале в Каннах. Так что сейчас я не собиралась поставить свое имя и известность на службу капризам какого-то плейбоя, который безуспешно ковырялся с постановкой совершенно несерьезного фильма!
Мне до смерти надоело это скопище идиотов, один глупей другого, которые верили, бессмысленно разглагольствуя и попивая шампанское и виски, что они перевернут весь мир.
27 июня я узнала о смерти Франсуазы Дорлеак.
Я была потрясена трагическим концом этой красивой молодой женщины, заживо сгоревшей в своем автомобиле, из которого она не смогла выбраться, вместе со своей собачкой став пленницей неумолимой и драматической судьбы. Я не знала ее, но несправедливость этой смерти заставила меня плакать. Я постоянно, неотвязно думала о ней. Франсуаза была из породы звезд, у нее было образование, талант, ее личность позволила бы ей достичь самого высокого уровня. Но особо я думала о страшной тревоге, о безумной агонии.

* * *

Я мечтала убежать из этого мира несчастья, в котором жила. Мой отказ подписать контракт подлил масла в огонь. Война между Гюнтером, его кликой и мной вновь была объявлена.
Я жила как в карантине. Сидя на ступеньках крыльца вместе с Гуапой, играла на гитаре, а эти господа тем временем 'работали', названивая в Нью-Йорк, Лос-Анджелес лучшим агентам и самым популярным звездам, козыряя моим именем!
Я позвала на помощь Луи Маля!
Пьер С., директор фильма, красивый и очаровательный молодой человек, возвращался в Париж и мог захватить меня и Гуапу. Я воспользовалась случаем и исчезла, как будто меня и не было. Путешествие в автомобиле было долгим и тяжелым, но присутствие Пьера согревало мне душу!
Утомленная пережитым, я нашла в его объятиях нежность, умиротворение, он пролил мне бальзам на раны. Наши отношения стали началом глухой мести, мести, которая долго зрела во мне и чье наступление я откладывала день за днем.

В моей квартире в Париже телефон не умолкал: Гюнтер волновался, недоумевал, задавал себе вопросы!
Он вечно задавал себе вопросы!
Слегка запутавшись - нужно это признать - я пыталась в Базоше среди моих зверей подвести итоги! В этой роскошной и спокойной глуши я жила одна к вящей радости моих сучек, получивших возможность вновь вести жизнь потаскушек; кошки ласкались ко мне, рядом был мой Корнишон и козочки, маленькие и большие. Какое счастье, умиротворение дарят животные! Их никто не может заменить!
Мама Ольга, напуганная перспективой фильма Гюнтера, быстро заставила меня подписать контракт на 'Шалако' с Шоном Коннери.
Я вспоминаю вечер 13 июля в квартире на авеню Поль-Думер.
Грустная годовщина, плачевный итог года супружеской жизни! Наконец, примирившись с неизбежностью, Гюнтер и я решили провести вечер при свечах с шампанским 'Дом Периньон', но это вышло фальшиво. Я с отчаянием видела ухудшение наших отношений, горько вспоминая безумное путешествие в Лас-Вегас, обжигающую нас страсть, которая заставляла принимать самые необычные решения, непреодолимое и неконтролируемое желание друг друга... а ведь минул лишь год!
Я жила только страстями!
Страсти бывают короткими, мимолетными, ты мчишься сломя голову, оставляя за собой горечь и разочарование.
Как обычно, я ринулась в свою заводь, хотя она и не была такой уж тихой - в 'Мадраг'!
Гюнтер приехал за мной на яхте, взятой напрокат Жераром Леклери. Я была вынуждена провести несколько дней в районе мыса Антиб среди орущей толпы отпускников, мешавших нам спать, купаться, жить в прямом смысле этого слова! Я была счастлива вернуться к себе домой, пусть даже Гюнтер появлялся там лишь на короткое время. Он должен был отправляться налево и направо, я же оставалась посередине, заботясь о своих собаках, несмотря на толпу, шум, жару и свое горе.

* * *
В сентябре появились Боб и Райхенбах.
Я должна была выполнить контракт. Для начала я спела 'Мадраг', потом 'Солнце'; на пляже меня подняли в воздух на парашюте, несмотря на мои вопли. Я думала, что у меня сердце разорвется. Моя дублерша, великолепная Хейди, снялась вместо меня в общих планах.
Затем я отпраздновала свое 33-летие в окружение гитар, цыган, став королевой вечера, а королем был цыганский царь Манитас де Плата. Райхенбах снимал этот уникальный вечер в мою честь у Дебаржа, в его роскошном доме на пляже в Пампелоне, где было два бассейна, один с морской водой, другой с пресной, стояли деревянные бунгало Новоорлеанского стиля, разнородная толпа была частью декораций.
Гюнтера не было.
Он ограничился телеграммой. Я вступила в возраст Христа, как и он, я страдала - конечно, по-другому, но страдания нельзя измерить.
Съемки на Лазурном берегу закончились, я едва успела сложить свои веши, перецеловать собак, которых не увижу до следующей весны, оставить 'Мадраг' на сторожей, сделала остановку на авеню Поль-Думер и очутилась в Лондоне.
Несколько пародируя 'Биттлз', я спела в тумане перед невозмутимыми королевскими гвардейцами Букингемского дворца песню 'Дьявол - англичанин', раньше я записала ее на английском языке, но, несмотря на все мои усилия, она не имела успеха ни во Франции, ни в Англии.
В Париже я продолжила работу в телестудии. Эдди Маталон сменил Райхенбаха. Я начала серьезно волноваться, видя неспособность и одного, и другого. Никто ни за что не отвечал, у меня не было ни гримерши, ни костюмерши, я должна была сама возиться с собственными костюмами и косметикой, парикмахеры же мне были не нужны.
Я готова была все бросить, когда позвонил Серж Гейнзбур. Он говорил мало и очень тихо. Ему надо было встретиться со мной, чтобы я послушала одну или две песни, которые он написал для меня. Есть ли у меня пианино? Да.
Серж приехал на авеню Поль-Думер.

Я была так же смущена, как и он.
Странно, как застенчивые люди могут пугать и смущать друг друга! Он играл на пианино песню 'Харлей Дэвидсон'. Я ни разу в жизни не ездила на мотоцикле и была очень удивлена этой песней. Я сказала Сержу об этом. С грустной и горькой улыбкой он признался мне, что сам никогда не водил ни машину, ни мотоцикл, но это не мешало ему рассказывать об этом на свой манер! Я не осмелилась петь перед ним: в его взгляде было нечто сковывающее меня. Какая-то робкая дерзость, ожидание с оттенком смиренного превосходства, странные контрасты, насмешливые глаза на удивительно грустном лице, холодный юмор, слезы на глазах.
Я робко пыталась выдавить из себя: 'Мне никто не нужен на моем Харлее', но слова застревали в горле, я фальшивила, бормотала эти отчаянные слова, как молитву 'Отче наш' во время помазания. Серж спросил, есть ли у меня шампанское.
- Да, оно у меня не переводится!
- Давайте выпьем по бокалу, надеюсь, это 'Дом Периньон', 'Дон Рюинар' или 'Кристаль Редерер'?
- Нет, у меня только 'Мое э Шандон'!
- Ладно! Завтра у вас будет ящик 'Дом Периньон'.
Мы распили бутылку 'Мое э Шандон'.
Песня 'Харлей Дэвидсон' получилась у меня дерзко и чувственно.
Серж был доволен. Я тоже.
На следующий день я получила ящик 'Дом Периньон'. Гейнзбур вернулся порепетировать еще - лед был сломан. В течение этих дней мы опустошили весь ящик, но вскоре запасы шампанского были пополнены.

Однажды поздно вечером я записывала 'Харлей Дэвидсон' в студии 'Барклай' на авеню Фридлянд. Моя чилийская амазонка Глория пришла со своим мужем Жераром Клейном. При виде этой счастливой пары у меня появилась ностальгия по любви. После записи мы отправились поужинать. Под столом я легко коснулась руки Сержа.
Я чувствовала внутреннюю потребность быть любимой, желанной, принадлежать телом и душой мужчине, которым я восхищаюсь, которого люблю и уважаю.
Моя рука в его вызвала у нас обоих шок, нескончаемое слияние, бесконечный и неконтролируемый удар током, у нас появилось желание слиться, раствориться друг в друге, это было редкое явление из области алхимии, бесконечно целомудренное бесстыдство. Мы обменялись взглядами и больше не отрывали глаз: мы были одни в мире! Одни в мире! Одни в мире!
Позже Глория объяснила мне, что мы не заметили ее ухода, а она сама не поняла, что происходит, настолько напряжение было заразительным и взрывным.
С этой минуты, которая продлилась целый век и не кончается по сию пору, я больше не покидала Сержа, а он меня.

Это была безумная любовь - о такой любви можно мечтать - эта любовь останется в нашей памяти, о ней напишут.
И сегодня, когда говорят о Гейнзбуре, его имя неизбежно связывают с именем Бардо, хотя в его жизни было много женщин, а в моей - мужчин. С этого дня, с этой ночи, с этого мгновения ни одно другое существо, ни один другой мужчина не значили в моей жизни больше, чем он. Серж был моей любовью, он вернул меня к жизни, я вновь стала красивой, я была его музой.
Черт с ним, с Гюнтером, мужем-дешевкой, марионеткой из шоу-бизнеса, от которого я не имела никаких новостей. Серж безбоязненно переехал ко мне на авеню Поль-Думер - ведь раз у меня не было ключей от квартиры на авеню Фош, то у Гюнтера не было моих ключей!
Ночи напролет Серж сочинял чудесные песни на моем старом пианино 'Плейель'. Однажды утром он преподнес мне подарок любви, песню 'Я люблю тебя - я тебя тоже... не люблю'.
Он плакал, я плакала, пианино тоже... нет.
Мадам Рене порхала в небесах, Гуапа трепетала, как девушка, дом был полон цветов, шампанского, музыки, счастья. Благодаря таланту Сержа телешоу имело успех.
Он организовал постановку. Он выбрал из моего гардероба наиболее удачные платья, он же оголил меня. Серж направлял меня своими советами, именно он талантливо провел запись песни 'О! какой он мерзкий' Жан-Макса Ривьера, которую тот написал в пику ему, - и это несмотря на деликатность ситуации. Впрочем, песня не имела никакого успеха.
Однажды ночью Серж наигрывал на пианино, не выпуская сигарету изо рта, а я заснула. Утром он спел мне 'Бонни и Клайд'. Это было в 1967 году - с триумфом прошел фильм с Уорреном Битти и Фэй Данауэй в главных ролях. И нас ожидал успех с этой песней, написанной Сержем в ту ночь.

После съемок мы начали вести светскую жизнь.
Рядом с Сержем я становилась удивительно красивой.
Мы не прятались, наоборот, мы охотно выставляли напоказ нашу страсть. Ночи напролет мы танцевали в кабаре, прижавшись друг к другу. Серж считал, что мою красоту надо подчеркивать, поэтому он водил меня в рестораны 'Максим', 'Распутин', где он раздавал ежеминутно цыганам купюры по 500 франков, чтобы увидеть, как мои глаза блестят от слез при звуке скрипок.
Мы покидали рестораны пьяные от шампанского, от русской музыки, у нас кружились головы, нас пьянила гармония, любовь, мы были без ума друг от друга.

Записывая поздно ночью в студии 'Барклай' 'Я тебя люблю -я тебя тоже... не люблю', мы держали в руках по микрофону. Нас разделял всего один метр, и мы взялись за руки. Мне было слегка стыдно изображать любовь с Сержем стонами желания и счастья перед работниками студии. Но ведь я лишь играла ситуацию, как на съемке фильма. Да и Серж успокаивал меня пожатием руки, подмигиванием, улыбкой, поцелуем.
Это было хорошо, это было прекрасно, это было чисто, это были мы.

Однажды я получила приглашение от месье Гюнтера Сакса на празднование его 35-летия, 14 ноября 1967 года, на авеню Фош!
Земля разверзлась у меня под ногами!
Гюнтер находился от меня на расстоянии в миллионы световых лет, и все же! Серж посоветовал мне пойти на день рождения, - в конце концов, я была законной женой Гюнтера.
Но я не пошла. В конце концов, я была незаконной женой Сержа, а я обожаю нарушать закон.
Но я была вынуждена встретиться с Гюнтером. Это была битва титанов, словесная дуэль, в которой выяснилось поражение и королевы, и короля! Он яростно упрекал меня за связь с этим ужасным типом, с этим скоморохом, Квазимодо, с которым я появляюсь на публике лишь для того, чтобы поставить его, Гюнтера, в смешное положение. Если бы я вела себя скромнее, мой муж закрыл бы глаза, но сейчас он вынужден реагировать, он не может себе позволить согласиться и т. д. и т. п. Я возразила, что он изменял мне куда больше, а месть - это блюдо, которое едят холодным, а иногда и ледяным.
Серж был натурой эмоциональной, он вечно волновался, боясь потерять меня, и всякий раз, когда я возвращалась, это было для него чудом. Он не мог поверить, что я сделала выбор в его пользу, и наши встречи были настолько страстными, что, казалось, мы не виделись целую вечность, хотя мы расстались на несколько часов. Он купил мне у Картье обручальное кольцо, надел его на безымянный палец левой руки, после того как я сняла три кольца: синее, белое и красное, подаренные мне Гюнтером.
Никто не умеет разводиться так, как я.
Серж сделал из меня странную Барбареллу-брюнетку в 'Комик-Стрип' где я выражалась весьма односложно: 'Шебам, иоу, блоп, вицц!'
Шоу Райхенбаха без Райхенбаха, но с Сержем оно становилось тем, чем должно было быть... Я записала по-английски 'Все любят мою девочку' и отчаянно веселилась вместе с Клодом Боллингом, изображая звезду 1925 года. Во время съемок Серж стоял позади камеры. Дни пролетали в счастливом тумане. Шоу было закончено вовремя и вышло, как и было предусмотрено, вечером 1 января 1968 года.

* * *
Мне передали привет от фильма 'Шалако': я получила сценарий на английском языке!
Я так и не прочитала его, это было слишком сложно, я ничего не понимала.
Прошла примерка костюмов, на которую мне было наплевать как на прошлогодний снег. Мама Ольга привезла целую команду американцев, и те часами несли чушь о смысле моей роли, ее важности, о том, как мне повезло сниматься вместе с Шоном Коннери в фильме великого Эдварда Дмитрыка!
Я слушала, думая о своем, говорила 'йес, йес', курила сигарету, и ее голубой дымок уносил меня к Сержу.
Что он делает, ожидая меня?
Наверное, не находит себе места, мечется по квартире.
Съемки фильма должны были начаться в январе в Алмерии, на юге Испании, я буду занята два месяца!

В конце хмурого и дождливого ноября я получила два приятных известия. Мне присудили премию 'Триумф популярности' на 22-й Кино-Ночи как самой популярной актрисе года! А из Елисейского Дворца пришло приглашение на прием в честь деятелей искусства и литературы, и президент Де Голль хотел бы видеть на этом приеме 7 декабря месье Гюнтера Сакса и мадам Брижит Бардо.
Я всегда безмерно уважала Де Голля.
Хоть раз в жизни я должна была увидеть этого удивительного, незаменимого человека, наводящего страх, грозного, но гениального в своей эффективности, твердо взявшего в свои руки прозябающую Францию!
До него - крах!
После него - хаос! Он все предвидел!
Вместе с ним пришли честь, вновь обретенная мощь, крепость достойного и безукоризненного правительства, подъем нового франка. Неподкупные министры, достойные советники, суровый, уважаемый, неуступчивый глава государства - настоящий президент настоящей республики, железная рука в бархатной перчатке, уникальная личность, вызывающая страх и уважение.
Думаю, что я любила Де Голля так же, как я любила своего дедушку Бума, они были одной породы. Пришедшие ему на смену были лишь его бледными копиями, и каждый следующий был хуже предыдущего, что и привело к полной деградации Франции, где колокольни наших брошенных деревень заменены мечетями и больше не звучит молитва 'Ангелус' о даровании нам урожая, а из радиооборудованных минаретов звучат призывы к мусульманам на молитву. Гомосексуализм, став легальным, требует своего места в обществе, возможности заключения браков, усыновления детей. Вошли в моду наркотики, помогая выжить и забыться. Увы, вовсю гуляет СПИД, пользуясь упадком нравов. Люди умирают сотнями тысяч, зло поедает их, обезглавливает, уносит.
Звучат призывы к народу, пришедшему в чувство из-за угрозы, которая ничего и никого не щадит. Создаются ассоциации на средства государства, которое не знает, куда еще вложить деньги, чтобы привлечь избирателей, а тем временем действующим министрам предъявляют обвинения, сажают в тюрьму за фальшивые счета, разного рода делишки и взятки - все это настолько бесчестно, что превосходит самое богатое воображение.
'Милая Франция, дорогая страна моего детства...'

Вернемся в декабрь 1967 года; я хотела познакомиться с Де Голлем.
Я встретилась с Гюнтером, чтобы согласовать наши расписания с учетом этой важнейшей встречи. Накануне мы ужинали у Ротшильдов, где была и чета Помпиду. Жорж Помпиду был человеком удивительно умным, веселым, с чувством юмора, который относился серьезно лишь к серьезному. Я очень боялась завтрашнего представления Де Голлю и говорила лишь об этом! В чем я должна быть одета? Что я должна делать? После ужина, чтобы успокоить меня, Жорж и Клод Помпиду решили устроить генеральную репетицию. Они изображали генерала и тетушку Ивонну. Ги де Ротшильд и Мари-Элен играли роль четы Помпиду. Другие присутствующие стали адъютантом, министрами и распорядителем.
Было очень смешно.
Я вспоминаю, что Жорж взял меня за руку, сказал пару любезных слов, затем, наклонив голову, подтолкнул мою руку к следующему участнику церемонии, то же самое было и с Гюнтером. Такова была привычка генерала: чтобы сократить встречу, он подталкивал руку того, кто в данный момент рассыпался перед ним в церемониях.
Вставал драматический вопрос: как мне одеться?
Жорж Помпиду ответил просто: 'Как сегодня вечером, вы восхитительны'. У меня был знаменитый костюм, смахивающий на наряд дрессировщика, и на военную форму. О нем столько было написано! До сих пор ни одна женщина не осмеливалась появиться в Елисейском Дворце в брюках, да еще на официальный прием!
И все же я поступила так.
7 декабря в резиденции президента толпился народ. В очереди стояли артисты, танцовщики, писатели, художники, все принаряженные, одетые с иголочки, расфуфыренные. Меха, шиньоны драгоценности...
Вместе с Гюнтером, оробевшим, как и я, мы следовали по течению этой странной реки, а шлюзом была двухстворчатая дверь стиля Людовика XV с золоченой лепкой, ручками из золота. Она открывалась лишь тогда, когда церемониймейстер, увешанный золотыми цепями, впускал одного или двух человек, выкрикнув предварительно их имена, в следующем салоне этот клич подхватывал другой церемониймейстер. Затем дверь закрывалась. Мы продвигались на два шага, и так в течение более чем часа.
Наконец, я уткнулась носом в дверь, я устала от многочасового топтания на месте, нервничала, что от Де Голля, возможно, ничего не осталось после столь долгого ожидания.
Из этих размышлений меня вывел громогласный крик: 'Мадам Брижит Бардо! Месье Гюнтер Сакс!'
Я вошла в зал, очень прямая, очень гордая, волнуясь больше, чем если бы я находилась на сцене самого великого театра. Я увидела группу официальных лиц, военных в форме. Мне показалось, что я встретилась взглядом с Жоржем Помпиду, и он подмигнул мне. Затем я очутилась перед президентом, который выглядел столь же протокольно, сколь и непроницаемо. 'Здравствуйте, генерал', - сказала я, протягивая руку.
Тишина. Он внимательно посмотрел на меня, разглядел мой костюм, шитый золочеными бранденбурами, и ответил: 'Вы имеете все основания обратиться ко мне подобным образом, мадам'.
Что было потом, я не помню, завороженная присутствием Де Голля, его внушительной фигурой. Как и было предусмотрено, он легонько подтолкнул мою руку к своему соседу справа, а это был Помпиду! Несмотря на протокол, он был полон очарования и поручил меня заботам Клод, и та увела меня и Гюнтера выпить по бокалу заслуженного шампанского.
Сбылась мечта моей жизни.
Забавно думать, что вместе с Эйфелевой башней и Де Голлем мое имя стало во всем мире синонимом Франции. Мы стали неразлучной троицей, несмотря на нашу крайнюю непохожесть.
При выходе из Енисейского Дворца журналисты спросили о моем впечатлении. 'Он гораздо выше меня', - ответила я. Этот единственный в нашей с Гюнтером жизни прием помог нашему диалогу, сближению. Он снова восхищался мной - а это соединило нас - я превзошла его своей известностью, элегантностью... Именно это и нравилось Гюнтеру!

* * *
Снова я разрывалась между двумя мужчинами, которые так много значили для меня.
Серж искал квартиру.
До этого он жил в университетском общежитии 'Пон Мари' для студентов, изучающих шоу-бизнес. Там у него была крохотная комнатка, в которой едва помещался рояль. Увидев один особняк на улице Верней, Серж пришел в восторг, он повез меня показать этот дом и поклялся, что превратить его во дворец из 'Тысячи и одной ночи' для нашей любви.
А тем временем Гюнтер пытался заполучить меня обратно, для этого он купил квартиру, примыкавшую к его на авеню Фош, 32. Дверь в общей стене позволяла нам быть ближе и в то же время сохранить независимость! Конечно, мой муж хотел, чтобы я как можно быстрее переехала из своей квартиры на авеню Поль-Думер и вселилась в это бездушное, темное и унылое помещение, от чего я сразу отказалась. Произошел новый супружеский скандал!
Но худшее еще предстояло.
Ожидаемое появление альбома моих песен под названием 'Я люблю тебя - я тебя тоже... не люблю' чуть было не стало причиной громкого развода.
Мама Ольга была предупреждена, что, если диск выйдет, Гюнтер разведется со мной, устроив при этом скандал на весь мир, который навсегда запачкает меня. Все эти истории выводили Ольгу из себя, она обрушила на меня град упреков за мое дурное поведение, отсутствие морали и скромности, за распутство! Короче, она устроила мне головомойку по первому классу, и даже мои слезы и рыдания не смягчили ее! Я получила то, что заслужила!
Мне пришлось немедленно направить письмо в компанию 'Филипс' с настойчивой просьбой не выпускать этот диск с провокационной песней, которая ставит под угрозу мою личную жизнь, и назвать диск по-другому: 'Бонни и Клайд'.
Когда Гейнзбур узнал об этой все разрастающейся драме, он с присущей ему тактичностью согласился исключить из альбома, который вот-вот должен был выйти в свет, роковую песню. Пленка с ее записью была тайно спрятана в сейфах фирмы. Диск вышел, имел успех, но, конечно, меньший, чем могла бы принести песня 'Я люблю тебя - я тебя тоже... не люблю'.

Вечером 1 января 1968 года на телеэкранах с большим успехом прошло шоу Райхенбаха, Загури и Маталона, исправленное Гейнзбуром. Я смотрела его на авеню Фош, куда Гюнтер пригласил нескольких друзей. Все восхищались, я была красива, хорошо пела, даже Гюнтер был горд. Только появление на экране Сержа выводило их всех из себя. Они критиковали его, он был так уродлив!
Какой ужас!
У меня на глаза навернулись слезы. Я не видела Сержа с момента того скандала с диском. Где он?
Наверное, он изводил себя, один, несчастный, в своей университетской квартирке, где единственным его другом был громадный рояль.

Послезавтра я должна была уезжать в Альмерию на съемки 'Шалако'. Гюнтер решил сопровождать меня.
Что мне делать? Я не хотела уезжать в эту забытую Богом дыру - Альмерию! Я не хотела сниматься в фильме, на который мне было глубоко наплевать! Я даже не прочитала сценарий, но уже ненавидела его! Вся в слезах, я позвонила Ольге, сказала, что готова выплатить неустойку, пройти через судебный процесс, больше никогда не заниматься кино, но только бы не уезжать, я не могла уехать, это было выше моих сил! Ольга пришла в неописуемую ярость, она кричала, что никогда не видела более безответственной актрисы, что сама отвезет меня в Испанию, вместе с Гюнтером. Я подписала контракт, получила аванс, съемки начинаются через неделю, я могу отказаться если только окажусь на смертном одре.
Я тщетно пыталась объяснить ей, что мой дух умирает, она не желала ничего слушать и повесила трубку. Да, в хорошенькую ситуацию я попала!

Я снова увидела Сержа в тот момент, когда собирала вещи на авеню Поль-Думер. Мадам Рене получила приказ никому не открывать двери. Серж набил мой чемодан любовными записками, нацарапанными на нотных листах. Гуапа тоже была не в духе: она чувствовала мой отъезд, нашу тоску.
В последний момент я проколола себе указательный палец правой руки и написала Сержу своей кровью: 'Я люблю тебя'.
Он сделал то же самое и написал: 'Я тебя тоже... не люблю'.
Затем смешались наши слезы, наши дыхания, переплелись руки, соединились губы. Дверь закрылась. Мы расстались, как оказалось, навсегда, но тогда мы этого не знали. Зато нам удалось избежать повседневной жизни, переходящей в привычку, сцен, которые со временем тушат самые бешеные страсти. От Сержа у меня остались лишь прекрасные воспоминания красоты, любви, юмора, безумств.
Говоря словами Маргерит Юрсенар, 'время, этот великий скульптор', не разрушило наши отношения.

* * * .

Ольга и Гюнтер отвезли меня, как конвоиры осужденную, в Альмерию!
'Альмерия, унылая равнина', несмотря на присутствие Моники, моей дублерши и сообщницы, подружки Самира, Глории, красавицы чилийки, 'секретаря фильма', которая, естественно, говорила по-испански!
Мой 'роллс', недавно перекрашенный в белый цвет, за рулем которого сидел тщательно отобранный среди других претендентов чернокожий шофер в белой куртке с золотыми пуговицами, ожидал нас в аэропорту Малаги. В окружении своей команды я вновь стала звездой, появившись в холле гостиницы 'Агуадульче'. Странная была эта 13-этажная гостиница, возвышавшаяся среди засушливой пустыни. Строительство было едва закончено, и вокруг стояли бетоноукладчики, похожие на фигуры из другого мира, раскрыв свои стальные челюсти на свежевскопанные грядки, из которых торчали какие-то колья; это было логово, уже успевшее проржаветь от брызг бурного и каменистого моря! Отель-космический корабль, при виде которого я похолодела, едва переступила его порог.
Отель-тюрьма, где мне предстояло отбывать срок в течение двух месяцев, не понимая за что и отвергая это. Мой номер на последнем этаже состоял из трех спален, гостиной и громадного холла.
Это было ужасно! Современно, бездушно, пахло свежей краской, шершавая ткань, тусклые цвета. Где же симпатичные испанские постоялые дворы с побеленными стенами, где в полных цветов патио журчали керамические фонтаны, а старая мебель пахла воском, где так приятно жить?
Кроме 'Шалако', занятых в нем актеров, американских техников, неподалеку снимались еще два фильма, и все съемочные группы жили в том же отеле-цитадели. Здесь были Робер Оссейн и Мишель Мерсье, снимавшиеся в вестерне 'Веревка и кольт'. Я была счастлива увидеть их, услышать французскую речь. Снимался также английский фильм с Майклом Кейном и неким Эндрю Биркином, которому было суждено, хотя сам он этого не знал, изменить мою жизнь и жизнь Сержа. Короче говоря, я очутилась в толпе актеров, пресс-атташе, режиссеров, продюсеров.
Как будто ты в Голливуде!
Меня схватили продюсер Юан Ллойд и его жена, которой было поручено репетировать со мной текст. Я с трудом узнала Шона Коннери с нацепленными усами, с головой, лысой как коленка. Позже я поняла, что искусно прилаженный парик придает ему во время съемки вид неотразимого соблазнителя. Здесь был также Стефан Бойд, мой партнер по фильму 'Ювелиры при лунном свете'. Наконец-то хоть одно знакомое, почти родное лицо! Перед Эдвардом Дмитрыком я робела. Он был жестким, холодным режиссером с военными замашками. В нем не было никакого шарма! С момента отъезда мы были на ножах. А по приезде почти ненавидели друг друга!
Вся эта суматоха, язык, на котором я плохо говорила, этот мир, противоположный тому, который я искала... Да к тому же еще и усталость - и со мной случился кризис от отчаяния!
Гюнтер уезжал на следующее утро, я хотела уехать с ним. Я плакала, умоляя его взять меня с собой, не оставлять здесь, потерянную, брошенную среди людей, которых я ненавидела, в этой враждебной стране, в этом ужасном отеле!
Моника и Глория тщетно пытались успокоить меня.
Мама Ольга, которая должна была уехать вместе с Гюнтером, пыталась давить своим авторитетом. Со мной же случился нервный кризис, я не могла с ним справиться, отказывалась распаковать свои чемоданы. Я угрожала проглотить целую упаковку снотворного, если меня не заберут отсюда. Видя мое глубокое и настоящее отчаяние, мама Ольга и Гюнтер решили остаться со мной еще на двое суток, чтобы дать мне время привыкнуть к этой внезапной смене обстановки.
К тому же Дедетта, моя Дедетта, моя верная гримерша на протяжении многих лет, не могла приехать в Испанию: у нее был давно подписанный контракт! Она прислала мне своего мужа Пьера, также гримера, и их сына Жан-Пьера, парикмахера, которых я хорошо знала и любила. Но они не могли заменить мне Дедетту, она была моей подругой, я доверяла ей, нас связывала многолетняя дружба и совместная работа. Все складывалось каr нельзя хуже в худшем из миров!
Через двое суток я успокоилась, смирилась, покорилась, повторяла по-английски текст как попугай, меня проглотила адская машина кинематографа. Ольга и Гюнтер уехали.
Раз мой муж собирался провести зиму в Сен-Морице, наплевав на мое душевное состояние, я решила отомстить ему, как угодно, но отомстить! Ах, если бы я могла вызвать Сержа, все стало бы совсем по-другому, просто. Но это было невозможно: отель кишел журналистами, пресс-атташе, готовыми ринуться на любой скандал! Я пыталась дозвониться Сержу по телефону, но на 200 человек было лишь две или три свободные линии, и, когда, после долгого ожидания я, наконец, дозвонилась, то услышала в трубке лишь неимоверный треск, как будто что-то жарили. Я орала несвязные слова любви, надеясь, что он меня слышит, кричала о своей тоске, о том, как мне его не хватает!
Это было невыносимо!
* * *
Вместе с Моникой и Глорией, такими же потерянными, как и я, мы решили взять себя в руки, несмотря на изнурительные съемки. Мы вставали в 6 часов утра, было еще темно, я красилась и причесывалась, а в 8 часов мой 'роллс' отвозил меня на место съемок, что занимало иногда целый час, да еще по ужасным дорогам. В 9 часов, уже в костюме, я должна была быть готовой к репетиции. Мы возвращались не раньше 20 часов, измотанные, грязные, в пыли, иссушенные ветром, одуревшие от напряженной работы.
Затем следовала хорошая ванна с душистым маслом, чтобы не сохла кожа. Хороший глоток шампанского (мои счета за шампанское превысили все мои безумства, которые я когда-либо оплачивала) и - вперед, жизнь продолжалась! Мы назвали мой салон 'ночное заведение', орала самая модная музыка, мы приглашали по очереди всех известных и неизвестных актеров провести с нами вечер.
Остальные постояльцы жаловались на шум.
Каждые пять минут к нам поднимался консьерж, умоляя приглушить звук проигрывателя - я делала вид, будто ничего не понимаю, говорила: 'Си, си'. А вечер продолжался, иногда до двух часов ночи, с тем же шумом, с той же дерзостью, с той же вернувшейся грустью...

Однажды я не проснулась в шесть часов, как положено.
В восемь часов, в ужасе, я поняла, насколько серьезна ситуация. Пьер, мой гример, и Жан-Пьер, парикмахер, били копытом от нетерпения. 'Роллс' и Брахим, мой шофер, дошли до точки кипения.
Какая катастрофа!
Я кое-как красила глаза в автомобиле, пытаясь на каждом ухабе не проткнуть себе глаз карандашом, а Жан-Пьер занимался моей шевелюрой, приводя в порядок локоны, перепутанные и непокорные, как я сама.
Когда я приехала, вся группа по стойке 'смирно' ожидала меня.
Эдвард Дмитрык с ледяным видом посмотрел на часы - было 9 часов 30 минут! Я опоздала на полчаса, парализовав работу. Со стороны звезды это было недопустимо! Дмитрык никогда не сталкивался в своей жизни с подобным поведением.
Мне было стыдно, хотелось забиться в норку.

В тот день я должна была играть сцену со Стефаном Бойдом. Почувствовав мою тоску, он нежно обнял меня, шептал какие-то успокаивающие слова, которые я плохо понимала. Ну и что! Зато он согрел меня, а мне это было так нужно. Больше я и отходила от него ни на шаг, чувствуя себя под его защитой. Я держала его за руку, бросалась ему на шею, искала его компании, как брошенная собака привязывается к иллюзорному, но доброму хозяину. Конечно, нас сфотографировали! Снимки попали на первые страницы всех газет мира!
Получалось, что я обманываю и Гюнтера, и Сержа.
Произошла путаница.
И сразу же объявился мой муж; в ярости, сквозь треск линии, он успел объявить мне о нашем разводе!
Мне уже надоели его вечные угрозы. Одни обещания, пустые обещания! Если хочет разводиться, пусть разводится, а не сотрясает воздух! Да только здесь он ошибался: Стефан никогда не был моим любовником, только нежным и внимательным другом!
Да пошли все...

Через фотографа 'Франс-Суар' Серж прислал мне длинное грустное письмо. Он написал песню 'Инициалы Б. Б.', ностальгический гимн, навеки прославляющий образ обожаемой богини. Этот фотограф, Бернар Эрман, стал другом и служил почтальоном между Сержем и мной.
Моника ворковала с Эндрю Биркином, но имела то преимущество, что не была на устах у всех. Однажды ее возлюбленный поручил ей заняться своей младшей сестрой Джейн, которая должна была приехать на следующий день. Ей было 18 лет, она только что испытала серьезное разочарование в любви, результатом которой стала малышка Кейт, привезенная в корзине! Эта молодая женщина, почти девчонка, с большими глазами лани, растрогала всех. Джейн не расставалась с 'беби' и ивовой корзиной, она выглядела потерянно, смущенно, была в полной растерянности от всего происходящего. 'Ночное заведение' было временно превращено в ясли. Джейн могла очень непосредственно и притягательно говорить как о радостях, так и о горестях. Она была настоящая, естественная, без всякого наигрыша, очаровательная и красивая, красивая, как маленькая принцесса из сказки.
Она жила вне времени. У нее был собственный мир!
Однажды Эндрю пришел попрощаться с нами: на следующий день он уезжал в Париж вместе с Джейн, беби и корзиной.
Продолжение известно...
Маленькая хорошенькая лань повстречала по случайности, такой же непредвиденной, как и неизбежной, большого злого волка.
Она полюбила его - он ее тоже... не полюбил.
Я чуть не умерла, когда услышала эту песню в исполнении Сержа и Джейн. Но все было в порядке вещей! Я не держу на них зла. Наоборот, злюсь я на себя - за свою трусость, нерешительность. Я считала, что все мне обязаны, я неосознанно причиняла зло, и оно вернулось ко мне, камнем на сердце.

* * *
Перед постом Гюнтер катался на лыжах в Сен-Морице. Однажды он позвонил мне с предложением приехать к нему, чтобы обсудить некоторые важные вопросы. Пустив в ход всю свою хитрость, уловки, которые может придумать героиня вестерна, я добилась отпуска на пять дней! Полет из Марбеллы в Женеву стал настоящим подвигом! Гюнтер ожидал меня в 'порше', чтобы отвезти в Сен-Мориц. Когда я приехала во 'дворец', меня охватила паника, как на фестивале в Каннах: женщины в туфлях на шпильках и костюмах от 'Шанель', мужчины в галстуках, роскошные люстры, мебель из золоченого дерева, старинные зеркала.
Апартаменты Гюнтера были обставлены так же мрачно, как и вся гостиница! Это напоминало мне дворец в Кортина-д`Ампеццо. Что хорошего находят люди в подобных местах, мрачных и баснословно дорогих? Я поняла это в тот же вечер, переодевшись в черный смокинг: Гюнтер представил меня шаху Ирана и императрице Фарах! Во время милой беседы я узнала, что по иронии судьбы шах был того же знака, что и Гюнтер - Скорпион, а шахиня - Весы, как и я. Это совпадение сблизило нас, и мы больше не расставались во время моего краткого пребывания в Сен-Морице.
Менее забавными были мои отношения с Гюнтером!
Он говорил лишь о неизбежном разводе, о своем нелепом положении в 'свете', о моем недостойном поведении и прочие глупости!
Короче, он пригласил меня только с одной целью: опровергнуть желчные слухи, объектом которых он стал из-за меня.
Жуткая тоска в этом заповеднике для миллиардеров, лыжные прогулки Гюнтера, который отправлялся в горы на целый день в компании роскошных блондинок, австрийских и немецких богинь, затянутых в самые модные комбинезоны, чемпионок по скоростному спуску и соблазнению - все это заставило меня принять решение сократить на сутки пребывание здесь и вернуться в мой испанский городишко к моим амазонкам, к работе, в ною гостиницу, которая казалась мне теперь земным раем.
Прежняя неопределенность в отношениях с Гюнтером оставила у меня горький привкус, от которого надо было избавиться во то бы то ни стало.

И я пустилась во все тяжкие.
Однажды вечером, пока мы ждали в мрачном и претенциозном ресторане гостиницы наш заказ, я заметила красивого молодого человека, сидевшего одиноко за соседним столиком. Должно быть, он снимался в каком-то фильме и смертельно скучал. Я схватила столик на колесиках, на котором развозят еду, написала несколько слов на меню и толкнула тележку к его столу. Он засмеялся, посмотрев на меня, затем тем же способом переправил мне ответ. Молодой человек оказался американцем (я забыла его имя), здесь он находился уже неделю, а уезжал завтра!
Не везет - так не везет! В кои-то веки нашелся один приятный малый!
Наше общение разбудило всех присутствующих, и они с любопытством стали следить за развитием событий. Почесали же они язычки, учитывая мою репутацию...
Я пригласила парня присоединиться к нам, он не заставил себя ждать!
После ужина я предложила ему зайти в наше 'ночное заведение' пропустить стаканчик. Он отказался: у него еще не были собраны вещи, а уезжал он на рассвете. Его номер на втором подземном уровне выходил прямо на пляж, и мне в голову пришла одна идея. Вместе с Глорией и Моникой мы собрали все рулоны туалетной бумаги, какие смогли найти, и размотали их по очереди, начиная от его номера, поднимаясь по лестнице. Получила гирлянда, нить Ариадны между молодым человеком и нами.
Мы смеялись, как маленькие девчонки!
На 13 этаже мы были уже без сил, но радовались нашей шутке. Затем мы отправились спать. Каково же было наше удивление, когда мы услышали робкий стук в дверь! Это был он, запыхавшийся, но довольный своим участием в вечеринке в нашем ночном клубе! Бедняжка, он был очень разочарован, увидев, как мы вылезаем из наших постелей в пеньюарах, сохраняя олимпийское спокойствие.

Через несколько часов мы снимали сцену, требующую очень долгой подготовки. Шон и я сидели на лошадях. Внезапно нас должны были окружить индейцы.
Чтобы актеры массовки, игравшие индейцев, появились временно, надо было все организовать, как для настоящей атаки. С десяток ассистентов с радиотелефонами должны были по команде 'Пошли' Эдварда Дмитрыка скомандовать в свою очереди индейским всадникам, которых было не меньше сотни. Переснимать сцену было невозможно из-за пыли, которую те поднимали, и из-за долгой и тщательной подготовки эпизода.
Шон и я много раз репетировали, чтобы безупречно подогнать и текст, и наше местоположение. Я и так трусила, сидя на лошади, к тому же, как амазонка!
Тем временем Робер Оссейн снимал свой фильм в нескольких сотнях метров от нас, за невысоким холмом. В работе он также пользовался радиотелефоном. В разгар одной из последних наших репетиций мы увидели, что появились орущие индейцы, потрясая копьями и другим оружием. В ужасе моя лошадь встала на дыбы, и я едва удержалась на ней. Ни Шон, ни я, ни Эдвард Дмитрык ничего не понимали.
Всеобщая паника и ор.
Естественно, сцену не сняли, ведь это была репетиция. Пока мы выясняли отношения, вцепившись друг другу в волосы, Робер Оссейн спокойно продолжал съемку, не подозревая, что, работая на той же частоте своего радиотелефона, что и Эдвард Дмитрык, он дал команду 'Пошли', к которой никто не был готов. После долгих переговоров причина была найдена, надо было все начать с нуля и, главное, проверить частоту волн передатчиков двух съемочных групп.
Возвращаясь со съемок, я часто останавливалась, чтобы покормить голодных собак.
Мой шофер Брахим собирал остатки от завтрака в коробку, и вечером мой 'роллс' превращался в передвижную столовую. Нас ожидали бедные, потерянные, голодные собаки, всеми забытые в этом мире. Я была счастлива дать им немного тепла, ласки, еды, сахара, чтобы научить их любить. У собак были добрые испуганные глаза, часто они ожидали нашего отъезда, чтобы наброситься на подачку.
Однажды вечером одна маленькая собачка, страшно худая, позволила приласкать себя, и пошла за мной в машину, не обращая внимания на еду, которую я поставила перед ней. Я не могла выгнать ее. Собачка прижалась ко мне, глядя умоляющим взглядом, я оставила ее у себя!
Я назвала ее Хиппи и больше не расставалась с ней. Она спала в нашей постели, сопровождала нас на съемки, в ресторан, она стала нашей тенью. За несколько дней она отъелась и превратилась в красивую рыжеватую короткошерстную сучку, таких дворняг часто можно увидеть в тропических странах. Она была воплощением нежности, любви и признательности. Вечерами она лежала рядом со мной, а я рассказывала ей о Базоше, где ее ждут подружки, также спасенные от АЗЖ. Чтобы не перевозить Хиппи в багажном отделении самолета, я решила отправить ее в 'роллсе'. Я крепко прижимала ее к своему сердцу, и мы засыпали, связанные большой взаимной любовью.
Однажды вечером у Хиппи потекла слюна, и ее стали сотрясать спазмы.
Глория и Моника безуспешно пытались найти ветеринара. По чистой случайности, к Франс Рош приехал друг, врач, он поставил диагноз: болезнь Карре и сказал, что нет никакой надежды на выздоровление. Хиппи умерла на моих руках через день. Я была в отчаянии, плакала не переставая и не могла больше сниматься.
Собаку похоронили рядом с отелем на лужайке. Я была в таком отчаянии, что продюсер был вынужден сократить по срокам мой контракт и отослать меня во Францию. Кроме слез, от меня больше ничего нельзя было добиться.

Гюнтера предупредили, и он встречал меня.
Он был очень мил, хотя и удивлен, что смерть какой-то собаки может причинить мне такую боль.
Чтобы я могла развеяться, он нанял частный маленький самолет, на котором мы улетели в Гренаду. Там я посетила феерические сады Альгамбры, чья красота меня глубоко взволновала. Запахи были такими же уточненными, как и архитектура. Благоухание апельсиновых деревьев смешивалось с жасмином и резедой, а десятки мозаичных, тонко отделанных фонтанов шептали свою освежающую и умиротворяющую мелодию.
После мучений, связанных с болезнью и смертью Хиппи, пришли спокойствие, красота, нежность, и рана на сердце зарубцевалась.
Вечером мы побывали в Куэвас - гротах, где находятся деревенские ресторанчики, полные очаровательного колорита. Столики освещались свечами, керосиновыми лампами, а фламенко и гитаристы были лучшими блюдами в меню. Мы были в самом сердце благородной, прекрасной и суровой Испании. Отель, в котором мы провели ночь, был из самых скромных, компанию нам составляли несколько тараканов, зато балкон из кованого железа и маленькая площадь, на которую он выходил, были настоящей декорацией к 'Кармен'.
Чего еще желать?
Эти несколько часов, проведенные вдали от всего, наедине с Гюнтером, несколько сблизили нас. Я всегда любила его, когда он не выставлялся, когда его вечный 'двор' не ловил малейший его жест, слово, чтобы зааплодировать, прокомментировать или блаженно рассмеяться. В конце концов, нас разлучили его придворные.

* * *
Вернувшись в Париж, приласкав Гуапу, которая не знала, как выразить свою радость по поводу моего появления, поцеловав родителей, и вдохнув жизнь в квартиру на авеню Поль-Думер, я умчалась в Базош к моим дочкам-собачкам.
Бедные малышки скучали без меня. Я подозревала, что сторожа обращаются с ними не лучшим образом. Встреча стала настоящим фестивалем радости и счастья. Ожидание, полное вечной надежды, подошло к концу!
О, мои собачки, мои любящие и любимые подружки, мои сообщницы, мои нежные, мои ласковые!
Диана-неженка походила на Хиппи.
Я рассказала собачкам грустную историю об их сестренке, которой повезло меньше, чем им. Все упивались моими словами, выставив уши, склонив головы, глаза у них были полны любви. Я еще не знала, что их ожидает такое же трагическое будущее, как и Хиппи: все они будут убиты охотниками или отравлены шариками стрихнина.
Бедная Хиппи стала первой в долгой нескончаемой серии болезненных потерь, каждая из которых ранила меня в сердце, оставив на нем шрам.

Гюнтер сообщил мне, что вновь снял великолепное поместье на виа Аппиа Антика в Риме на май и июнь. Он собирался работать над сногсшибательным проектом фильма, все тем же - 'Темная сторона луны', - настолько темным, что он так и не вышел в свет.
Бог с ним! Пусть развлекается!
Тем временем приятель Гюнтера, Жерар Леклери, купил великолепный парусник 'Вадура' и отправился в кругосветное путешествие. Он предложил нам присоединиться к нему в Бейруте и посетить Ближний Восток. В пользу этого решения склонялись верный секретарь - ливанец Самир, а также Моника и Серж Маркан.
Я не очень хотела уезжать. А с другой стороны, что мне было делать одной в сером Париже под дождем в начале апреля? Я снова собрала чемодан, к великому удивлению мамы, которая называла меня 'сквозняк'.

* * *

Мы впятером отправились в Бейрут, где я ни разу не была.
В самолете я думала о 'Тысяче и одной ночи', мечтая о золотых дворцах, о похожих на гренадские двориках, о пряных запахах;, о волшебных цветах, мне виделись рабыни, закутанные с головы до босых ног, мужчины в тюрбанах и вышитой одежде, феерические пейзажи.
Пробуждение было жестоким!
Я видела лишь дома из бетона, грязные, унылые, уродливые. Многие еще не были достроены. Создавалось впечатление, что совсем недавно здесь произошла какая-то катастрофа. Разбитые дороги, улицы, где вечно идет ремонт, повсюду зияют грязные траншеи... Тошнотворный запах горячего масла, смешанный кислым запахом пота жителей.
От этого уродства у меня кружилась голова!
Как жемчужина Ближнего Востока могла прийти в такую ветхость?
Действительно, прогресс не остановить!
Какое же несчастье этот бешеный 'модернизм', который разрушает, портит, лишает лица, очарования любой уголок земного шара, вводит единообразие в архитектуре и одежде, не заботясь о том, сочетается ли это с тысячелетними традициями, делавшими неповторимой каждую страну. Сегодня обычаи предков исчезли навсегда.
У меня сжималось сердце.
Парусник должен был прибыть в порт на следующий день, поэтому было предусмотрено, что на ночь нас приютит один богатый ливанец. Не хотелось останавливаться в отеле, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.
Я не помню ни имени нашего безликого хозяина-миллиардера, ни его безликого дома, где было полно мрамора, дурного вкуса, ни его банально-претенциозного сада с копиями античных статуй; не журчали фонтаны, мозаичные патио не скрывая садов, созданных для интимности, как кровати, в которых любовь и чувственность становятся пленниками.
Ах я бедняжка! Зачем меня занесло на эту галеру?
Проводив меня в приготовленную для нас роскошную, но уродливую спальню, Гюнтер сказал, что должен повидаться на несколько минут с нашим хозяином, чтобы я не беспокоилась, а он тут же вернется! Я очутилась одна в громадной незнакомой комнате у чужих людей, во враждебном городе-лабиринте Бейруте! Я даже не знала, куда подевались Моника, Самир и Серж Маркан. Я села на кровать не раздеваясь и принялась ожидать Гюнтера, куря сигарету за сигаретой. Поскольку я никогда не носила часов, то не знала ни точного времени, ни сколько длится мое ожидание. Единственное, что я знала, так это то, что уже поздно. Затем меня охватила тревога.
Я отправилась на поиски. По лестнице можно было попасти только в нашу комнату. На нижнем этаже в громадном пустом коридоре гулким эхом отдавались мои шаги. Я не знала, где находится выход. За окном была полная темнота. Где Гюнтер? Вернувшись в спальню, я попыталась дозвониться по телефону, нажимала на все кнопки, пыталась набрать любой номер - ноль, два, шесть... Ничего. Только гудки. Я была изнурена путешествием, сменой мест, одиночеством, моя тревога превратилась в тоску, а затем - в ярость.
Вернулся Гюнтер, он был не в состоянии объяснить мне, где пропадал. На его часах было пять часов утра. Я вышла из себя и закатила мужу хорошую сцену, а затем решила немедленно вернуться в Париж. Наступил день, приехали наши друзья, и я успокоилась. Трудно устраивать скандал у людей, приютивших тебя, - грязное белье надо стирать дома.
С тяжелым сердцем, с тяжелой головой и со спазмами в животе я ступила на борт парусника 'Вадура'. Гюнтер, в превосходном настроении, не переставал целоваться со своими проклятыми 'душами'. Все это напоминало мне мое свадебное путешествие всемером! Я вышла замуж не за одного мужчину, а за племя плейбоев, никакое супружество не могло связать их больше, чем их отношения между собой. В их жизни женщины играли роль пешек, вещей, из которых извлекали доход, но уж никак не Женщин в благородном смысле этого слова. Они выбирали себе хорошеньких, молодых, по преимуществу глупых. Гюнтеру не повезло: последнее не относилось ко мне, и я все больше стесняла его. Мешала ему плейбойничать налево и направо.

Я никогда особо не любила корабли.
Это - совершенно своеобразный мир: пол уходит из-под ног, пространство ограничено, сильно пахнет, а комфорта минимум. Я прежде всего обитательница земли! Я люблю море, если не качаюсь на нем, не нахожусь в зависимости от его настроения, ярости или обманчивого спокойствия.
С радостью подняли якорь, блестело солнце, все складывалось к лучшему. Через час солнце спряталось, поднялся ветер, громадный парус надулся так сильно, что корабль тряхнуло. Надо было поднять это, опустить то, на мостике царила суматоха. Волны иногда поднимались выше форштевеня. От боковой качки меня бросало из стороны в сторону, тошнило. Нам посоветовали вернуться в каюты - волны перехлестывали через палубу. Мы поспешно разбрелись и улеглись по койкам. Корабль раскачивался и стонал, зловещие звуки заставляли думать, что он развалится на части. Двери кают и шкафов открывались и закрывались с заунывным скрипом.
Внезапно меня охватила безотчетная паника, глухое предчувствие беды - я принялась кричать; в тот же момент последовал особо сильный удар, меня выбросило из койки. Головой я ударилась о дверь, и меня потащило вдоль борта до переборки. Вещи, стулья, посуда, чемоданы летели за мной.
Скрючившись посреди этого хаоса, я подумала, что пришел мой последний час. По волосам у меня текла кровь, у меня все болело, в ушах звучал оглушающий и зловещий шум, а корабль продолжало страшно качать. Держась за плечо, ко мне скользнула Моника, затем приковылял на четвереньках Гюнтер, его бросало от стены к стене узкого коридора.
Мы сняли мачту, парус был разорван, буря продолжала бушевать. Леклери послал сигнал SOS в Бейрут, чтобы нам оказали помощь. Действуя наверняка, он сообщил, что я нахожусь на борту.
При помощи стартового двигателя мы развернулись, но он оказался слишком слабым для такого бушующего моря.
Мы все были покрыты ранами и шишками. Моя рана на голове была неглубокой, но сильно кровоточила.

Глубокой ночью под эскортом кораблей, пришедших нам на помощь, мы вернулись в порт Бейрута.
Предупрежденная о моем присутствии на борту, нас встречала целая толпа: телевидение, фотографы, разномастные журналисты, воодушевленные неожиданной сенсацией.
Да, здорово же я выглядела с волосами, слипшимися от запекшейся крови, с опухшим лицом, грязная, просоленная, растерзанная.
Каким ужасным было наше возвращение!
Нас только что коснулась своим крылом смерть, а сейчас нас насиловали жадные пиявки, наставив камеры, вспышки, не унимаясь с вопросами. Я плакала от отчаяния. Самир отвез нас всех к своей маме, это было единственное мирное прибежище в этом борделе. Бедная женщина, не ожидавшая такого визита, была сама любезность и услужливость. Наша банда калек оккупировали ее большую и комфортабельную квартиру.
Гюнтеру и мне она предоставила свою спальню. Я помщ ощущение умиротворенности и безопасности, которое я почувствовала, вытянувшись на широкой кровати с чистым бельем, глядя на мебель, безделушки, большие окна, затянутые занавесками из розового шелка; я буквально вдыхала прелесть жизни, запах жасмина, напоминавший мне о бабушке. Успокоившись, я заснула в окружении ангелов, как в раю.
На следующий день пресса только и говорила о нашем кораблекрушении, о моем появлении в Бейруте, подтверждением чего служили снимки, на которых я выглядела далеко не так, как ливанцы представляли себе кинозвезду.
К счастью, Самир перевел нам все эти заголовки на арабском, написанные непонятными мне знаками. Я с удивлением открыла для себя алфавит, который не имел ничего общего с нашим. В Мексике большинство имен совершенно непроизносимы, но визуально можно что-то понять. Здесь же это было невозможно!
В то время ислам еще не пустился на завоевание Европы и Франции. Мусульманам еще хватало скромности не навязывать нам свои обычаи, привычки, зачастую варварские и архаичные, свои мечети и все эти кровавые и возмутительные ритуалы, как Аид эль-Кебир. Наоборот, они копировали нас, пытаясь европеизироваться, осовремениться по нашему подобию. Это получалось не всегда, но, по крайней мере, носило мирный характер.

Сильно потрепанному паруснику требовался ремонт, который мог затянуться. О морском путешествии, во всяком случае, что касалось нас, не могло быть и речи!
Растерянный этим происшествием, сломавшим многомесячные планы, составленные с германской точностью и организованностью, Гюнтер грыз ногти, метался по комнате, не выпуская из рук стакан с виски, в поисках гениальной идеи, которая забрезжит, как звездочка, и придаст новый смысл нашему путешествию.
Решение было очевидным: конечно, надо было посетить Баальбек!
Мысль Гюнтера, получив задачу, заработала: надо было арендовать машины, выработать маршрут и т. д. Я тем временем позвонила маме успокоить ее на тот случай, если новости о кораблекрушении дошли до Франции.

Туристическое путешествие в Баальбек стало эпопеей.
Гюнтер предусмотрел все, кроме того, что за нами ринется пресса и многие любопытные местные жители. К счастью, я вновь стала хорошенькой, причесалась, накрасилась, приоделась на всякий случай...
Нас сопровождали пятьдесят машин. Стоило нам сбиться с дороги, как журналисты нажимали на клаксон, указывая нам правильный путь. Нам не грозило потеряться! Когда мы остановились у придорожного кабачка выпить пива, 250 человек бросились в это заведение, ломая столы и стулья, чтобы поближе рассмотреть нас. Ужас, ад!
Я смутно помню Баальбек. Помню лишь высокие колонны, возвышавшиеся над теснившей нас толпой. Помню, как умоляла фотографов, операторов немного раздвинуться и дать мне полюбоваться чудными развалинами храмов Юпитера и Вакха. Это была безжалостная давка по принципу 'кто больше схватит', полный ералаш. Вспышки, еще вспышки, снова вспышки тысяч фотографов, все одно и то же, без всякого интереса.
Гюнтер и здесь безуспешно пытался навести порядок среди орущей толпы, тараторящей на невообразимом языке, требующей автографов, протягивающей клочки грязной бумаги и сломанные ручки..
Как же глупы людишки. Мне бы так хотелось сохранить в памяти уникальные образы, которыми я любовалась, спокойно наслаждалась. Эти удивительные и феерические места должны охраняться, потому что вид развалин требует собранности.
От этой черни меня тошнило, она мне надоела.
Когда я думаю об этом много лет спустя, мне кажется, что вся моя жизнь была эксклюзивом (очень модное словечко), что мешало мне жить нормальной жизнью!
Я мечтала лишь об одном - уехать отсюда, я ненавидела Ливан, этот город, его жителей, это море, корабль. На этом кошмарном Ближнем Востоке подмаслить можно всех, кроме моря.
Вечером мы отправились поужинать в один шикарный ресторан в Бейруте. До входа мы добирались по деревянному мостику, потому что улица была разрыта из-за ремонтных работ, от канализационных труб невыносимо воняло... В этой стране нужно было носить чадру, если не по религиозным соображениям, то ради того чтобы не задохнуться.
Кроме толстухи, вертящейся в ритме восточной музыки под прозрачной накидкой, от чего вздрагивала ее задница, полная целлюлита, я ничего не помню в этом ресторане-кабаре-ночном клубе, где все было жирно, включая хозяина.
С тех пор я встречала весьма рафинированных, образованных и приятных ливанцев, которым удалось сгладить то разочарование, которое я вынесла из их страны.

Должно быть, у меня было предчувствие, когда я отказалась продолжить столь драматично начатое путешествие на паруснике. Несколькими неделями позже 'Вадура' стояла на якоре в одной из бухт в Индийском океане в районе Мальдивских островов. Глубокой ночью на корабль напали кровожадные дикие пираты. Они связали всех мужчин, включая Жерара Леклери, изнасиловали его подружку, перерезали горло длинношерстной немецкой таксе, всеобщей любимице, подруге по путешествию, затем вынесли все с яхты, оставив после себя полное разорение.
Все радиоэлектрическое оборудование было испорчено, моторы сломаны, паруса порваны, питьевая вода украдена, трюмы ограблены. Пострадавших людей и разоренный корабль нашли случайно несколькими днями позже. Подруга Жерара Леклери так и не смогла оправиться после этой трагедии и вскоре скончалась.

Какое же счастье, умиротворение я испытала, вернувшись в Рим, в Италию, на виа Аппиа Антика.
Гюнтер снял владение еще более красивое, чем в прошлом году. Здесь был хозяйский дом, к которому примыкала маленькая ферма, расположенная неподалёку от громадного великолепного парка. Рядом с домом находились огород, курятник, овчарня и открывался чудесный вид на сельскую местность.
 
счетчик посещений Besucherza sex search
www myspace com counter gratis счетчик сайта
Форум о туризме и активном отдыхе. Общение об активных видах туризма: водный, горный, спелеотуризм, велотуризм. Обсуждение палаток, спальников, рюкзаков, велосипедов Каталог ссылок pma87.com - У нас уже все найдено! Портал HotINDEX: знакомства, товары, хостинг, создание сайта, Интернет-магазин, развлечения, анекдоты, юмор, эротика, погода, курсы валют и многое другое! Каталог сайтов Всего.RUБелый каталог рунета