Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Брижит Бардо. "Инициалы Б.Б." издательство Вагриус, серия "Мой 20 век",1997
Глава XX
 
XX
В это же время моих родителей, которые были не владельцами, а съемщиками великолепной квартиры в доме 1 по улице Помп, попросили съехать - и это после того, как они 23 года исправно вносили плату, да еще какую!
Папа и мама были в панике.
Я кинулась к подрядчику, который когда-то предлагал мне купить на неимоверно выгодных условиях квартиру с террасой напротив моей спальни, на авеню Поль-Думер. Уж если кто-то должен заглядывать в мои окна, так пусть это будут мои родители!
Увы, квартира была уже продана!
Но в доме оставалась одна свободная квартира, тоже прекрасная, без террасы, окнами в сад, правда, за бешеную цену! Ну и что с того? Покой моих родителей для меня не имеет цены, а если они поселятся рядом, нам легче будет поддерживать друг друга и мы снова станем близки, как когда-то. Я купила эту квартиру. Семья подтягивалась к авеню Поль-Думер.
Моя Бабуля еще после смерти Бума переехала с улицы Ренуар на первый этаж дома на авеню Поль-Думер, прямо напротив меня. Достаточно было перейти улицу, чтобы увидеться, как в деревне. И как в деревне, языки работали вовсю.
Бабушка целыми днями наблюдала из-за тюлевых занавесок за моими уходами и приходами. Правда, ее излюбленной темой для пересудов был всего лишь тот факт, что я-де слишком поздно встаю и слишком поздно возвращаюсь - это вредно для моего здоровья. Но проснувшаяся в Бабуле на старости лет страсть к сплетням по поводу и без повода - это было еще полбеды. Куда больше меня беспокоило здоровье моей Дада, которая бессменно прислуживала ей больше тридцати лет и в последнее время заметно сдала.
Бабуля считала ее своей рабыней.
Дада подчинялась ей беспрекословно, делала всю домашнюю работу и имела одно только право - молчать.
Когда я заходила к ним, стоило Бабуле отвернуться, Дада, плача, показывала мне свои руки со скрюченными суставами. Клешни краба, да и только. Она не жаловалась, но мучилась ужасно. Ревматизм сделал ее неуклюжей. Она била посуду, а Бабуля постоянно бранилась, называла ее 'руки-крюки' и удерживала стоимость разбитых вещей из ее скудного жалованья.
Я ужасно расстроилась.
Дада пора было на покой. В этом году ей исполнилось 65, но, прожив весь свой век при Бабуле, она не имела ничего своего, и даже пенсия ей не полагалась, потому что в Фонд социального обеспечения она записалась только под старость. У Дада не было никаких сбережений, ничего, что могло бы позволить ей уйти на заслуженный и безотлагательный отдых.
Я помчалась к подрядчику.
При виде меня он заулыбался во весь рот! Да, у него еще есть несколько прекрасных квартир, окна в сад и все такое. Когда я сказала, что меня интересуют помещения, предназначенные для прислуги, улыбка погасла. Да, одна квартирка осталась... Я приобрела ее, обставила просто, но мило, купила телевизор, все это тайком, никому ничего не сказав. Это было нетрудно: я брала свои вещи, выносила их через черный ход и, перейдя улицу Виталь, наводила уют в будущих владениях моей Дада. Когда, не помня себя от радости, я взяла ее за руку, повела посмотреть на мой подарок и вручила ключи, она расплакалась.
Я была в отчаянии.
Не быть ни у кого в услужении, пожить для себя казалось этой женщине, всю жизнь думавшей в первую очередь о других, невыносимым. Мало-помалу моя Дада привыкла к своему новому положению, а вот Бабуле нелегко было найти нового козла отпущения. Как старые супруги, которые, обожая и ненавидя друг друга, помыслить не могут жизни врозь, обе недолго выдержали друг без друга. Пока я на совесть старалась залатать каждую прореху, вкладывая в это занятие всю душу, то и дело возникали новые проблемы, и я, подобно сенбернару, разрывалась на части, спеша туда, где требовалась моя помощь.
Мне сообщили, что Биг, моя бывшая гувернантка, которую я уже много лет как потеряла из виду, умирает в полной нищете на улице Лежандр. Я немедленно поехала туда, нашла ее лежащей в жару, в кошмарно грязной дыре, перевезла к себе и устроила в опустевшей квартире, где жили прежде Муся и Николя. Она жила подле меня еще долгие годы и умерла у меня на руках в возрасте 83 лет в октябре 1972 года.

Занятая спасением бедствующих старушек, я совсем забыла про Тапомпон, тетю Помпон, сестру Бабули, женщину поразительной стойкости и мужества, которую тоже не пощадила судьба.
Похоронив сына, Жана Маршаля, она жила затворницей в нездоровой сырой квартире на первом этаже на улице Мадам, вдали от всех нас, единственных, кто остался у нее на свете. На этот раз подрядчик с улицы Виталь решил, что я попросту издеваюсь над ним, когда я поинтересовалась, не найдется ли двухкомнатной
квартиры с кухней и ванной для тети Помпон. Да, как раз одна такая осталась - и я ее купила!
Наконец-то вся родня счастлива, семья воссоединилась, а я, как наседка, опекаю всех со своего восьмого этажа. Настало время мне немного отдохнуть: в сентябре меня снова ждала студия. озвучание фильма 'Вива, Мария!'.

* * *

Жики и Анна встретили меня в 'Мадраге', и - о чудо! - я обнаружила там тех же сторожей, что и в прошлом году. Я не верила своим глазам. Капи, грозный пес, который кусал всех моих друзей, но спокойно впускал воров, радовался моему возвращению на свой манер, чуть не отхватив мне полруки от избытка чувств. Без меня его баловали, и он стал менее агрессивным.
Благодаря новеньким стенам, отныне и навсегда оградившим мои владения от соседних пляжей, я надеялась, что в эти каникулы на мою долю выпадет меньше стрессов, чем обычно. После многочисленных просьб и поклонов властям мне удалось добиться, в порядке исключения и очень дорогой ценой, разрешения на постройку защитных дамб, вдающихся далеко в море на десятки метров. Еще и сейчас, тридцать лет спустя, эти стены, о которых тогда кричали все газеты, остаются предметом ядовитых нападок. А ведь если бы не они, я давным-давно была бы вынуждена расстаться с 'Мадрагом'.
Спасибо вам, мои стены.
Жики, Анна и их годовалый сын Эмманюэль по-прежнему жили на вилле 'Малый Мадраг'. Им стало там тесновато, тем более что жилая комната - прекрасная, но единственная - служила Жики еще и мастерской: там он писал, там же и хранил свои полотна, рисунки, эскизы. Когда они сказали мне, что подыскали дом в Гримо и скоро переедут, меня это убило. Жики был моим страховочным тросом, моим буфером, моим советчиком, другом, братом, а Анна - моей единственной подругой, наперсницей, сестрой!
Что я буду делать без них?
Конечно, со мной останется Боб, но это совсем другое.
К тому же Боб начал уже мне приедаться со своим покером, своим подводным плаванием и своими длинными белыми зубами. А когда я повздорю с ним, в чью жилетку стану плакаться? А когда все эти прилипалы из разных стран будут забираться в 'Мадраг' и красть мои трусы, наволочки и лифчики с бельевых веревок, кто накроет их с поличным, кто набьет им физиономии или урезонит их? Уж конечно, не сторожа, глухие, как пни. Уж конечно, не Капи и, конечно, не Боб - он вечно жалуется, что устал.
Ведь это Жики еще совсем недавно спас меня от жуткого скандала: он в 4 часа утра изловил спрятавшегося в 'Мадраге' беглого каторжника, которого искала вся французская полиция. Все потому, что я, добрая душа, ответила на горестное письмо этого бедняги, отбывавшего наказание на острове Ре: он просил моего совета, как научиться играть на гитаре. Я послала ему 'руководство' и приписала несколько теплых слов. И вот вам пожалуйста - когда его везли с Ре в Ла Рошель, он сбежал.
Мое письмо попало в руки полицейских, и они устроили на Поль-Думере обыск, к ужасу и негодованию моей секретарши, которая чуть было не уволилась... Она, видите ли, не привыкла работать у пособниц уголовных преступников! Я узнала об этом только задним числом! Мой подавшийся в бега каторжник решил укрыться в 'Мадраге'. И пока я спокойно спала, Жики избавил меня от весьма серьезных проблем: поговорил с беглецом как мужчина с мужчиной, отвез его в Сен-Тропез, дал 500 франков и адрес своего надежного друга в Марселе. Уф!


* * *
Чтобы мне легче было смириться с их отъездом, Жики и Анна предложили устроить праздник - костюмированный бал, бал-маскарад, - на котором никто никого не узнает.
Я была в восторге. Когда появлялась возможность повеселиться и потанцевать, я забывала обо всем на свете. Мы пригласили всех наших друзей, а их было немало, взяв с каждого обещание до бала держать свой костюм в тайне, чтобы удивить так удивить. Все были немы как рыбы, делали заговорщицкие физиономии, тс-с, ни словечка, берегись шпионов... Я ломала голову, пытаясь придумать достаточно простой наряд, который полностью преобразил бы меня. Было жарко, о том, чтобы задыхаться в ворохе каких-нибудь пышных тряпок, не могло быть и речи.
Наконец меня посетила гениальная идея, но мне требовалась помощь Анны. У нас с ней было похожее строение лица: маленький носик, пухлый рот, высокие скулы. Мы намажемся черным гримом, наденем два одинаковых черных парика, которые я отыскала у Дессанжа - мне дали их на время, настоятельно попросив вернуть в сохранности... Я украсила эти парики множеством разноцветных бантиков, нашла черные балетные трико, облегающие даю от шеи до пят, а для полноты картины заказала две юбочки из пальмовых листьев. Ожерелья и браслеты довершили этот потрясающий маскарадный наряд. В день бала мы были до того похожи, что даже Жики и Боб не сразу распознали своих дам.
Какой успех!
Весь вечер мы хохотали. Я, например, шла танцевать с Клузо, который был одет пиратом, потом под каким-нибудь предлогом на минутку исчезала и присылала вместо себя Анну, а он ничего не замечал!
Праздник продолжался в том же духе!
До тех пор, пока не явилась пара, которую не ждали, но встретили с распростертыми объятиями: Дионна Варвик, одетая Дионной Варвик, под ручку с Саша Дистелем, одетым Саша Дистелем. Когда ее представили Брижит Бардо, которая была одета негритянкой и совершенно неузнаваема, она решила, что над ней издеваются, и закатила скандал. Но что началось, когда появилась Анна! Над ней, оказывается, издевались вдвойне!
Я редко устраивала у себя праздники, но этот бал не забуду никогда. Любой пустяк мог нас развеселить, это было здоровое веселье, так непохожее на то, что творится сейчас. Мы не знали наркотиков, гашиша, оргий, всего этого упадничества, которое, все больше завладевает нынешними унылыми буднями.

Наутро после праздников всем приходится туго.
Но хуже всех было цветам, моему саду, превратившемуся в гигантскую помойку, и еще жене сторожа, которая была на себя не похожа и прикрывала двумя руками рот.
Она потеряла вставную челюсть!
Мы все, умирая от хохота, ползали на четвереньках по саду в поисках челюсти Анжелины. Пропажа как в воду канула. Осталась полная чаша пунша, и было решено допить ее за обедом. Мы опустошили ее - и что же обнаружили на дне? Вставную челюсть Анжелины!
С тех пор я никогда не пью пунша.

Вообще-то пунш мне бы не помешал, когда я приступила к озвучиванию фильма 'Вива, Мария!'.
Я ненавижу сидеть в темном, плохо пахнущем, похожем на могилу зале и повторять с поправками слова, которые я произносила в действии, в ситуации. Даже вздохи нужно записывать заново! Перед тобой без конца прокручивается один и тот же кадр, с плохим звуком, потом внизу появляются субтитры - слова, которые надо механически проговаривать, как только они доходят до контрольной черты. Полсекундой раньше или позже - будет уже не синхронно. Приходится повторять снова и снова, до полного изнеможения, сохраняя нужную интонацию: гнев, лукавство или решимость - это так глупо, когда сидишь перед микрофоном и твердишь одно и то же, как попугай!
Я преклоняюсь перед актерами, для которых это - профессия, перед всеми теми, кто озвучивает иностранные фильмы, причем поразительно талантливо. Это нелегко, даже когда речь идет о собственной роли, но я представляю, какой каторжный труд выпадает на долю тех, кому приходится дублировать Элизабет Тейлор или Джона Уэйна - когда ни сном, ни духом, а надо передавать чувства, сильнейшие эмоции. Я снимаю перед ними шляпу: ведь никто их не знает и не видит в сумраке залов, где они работают, и к славе они прикасаются, только одалживая свои голоса звездам мировой величины!
Были, правда, и смешные моменты. Например, кадр, где я, вся запыхавшаяся, в поту, взбегаю на вершину холма, размахивая винтовкой. В оригинале я рычала: 'Пропади пропадом эта дерьмовая профессия, мне жарко, вы все мне осточертели!' В диалогах этой фразы не было, я произнесла ее по вдохновению! А Луи Маль в этом месте вложил в мои уста следующий текст: 'Мы одолели их, одолели, наша взяла! Да здравствует революция!' Все-таки озвучание бывает иногда необходимо!

А потом мне сообщили, осторожно меня подготовив, что я должна присутствовать на премьере фильма 'Вива, Мария!' в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе! Я отказалась: я наконец-то свободна и спокойна, разделавшись со всеми профессиональными обязательствами, я хочу отдохнуть, пусть едет Жанна Моро!
Но Жанна как раз поехать не могла!
Я ни разу в жизни не была в Соединенных Штатах. Хотя прославилась я именно благодаря американцам. И я смирилась. Фирма 'Реал' одевала меня просто божественно. Ее хозяйки, Элен Важе и Арлетт Наста, стали моими подругами. Поскольку встречают по одежке, они уж расстарались, чтобы снарядить меня достойно.
Я должна была выглядеть сногсшибательно!
Меня затягивали в крепдешин абрикосового цвета - он так облегал, что была видна родинка под правой грудью; меня заворачивали в атлас, расшитый тысячами сверкающих камешков, с головокружительным вырезом до самой ложбинки пониже спины. Тяжкая повинность! Мне хорошо, только когда я в джинсах, в сапогах, в старом пуловере, растрепанная! Даже странно, до чего я всегда не любила все это дурацкое щегольство! Ведь вообще-то женщины обожают наряды! Мама первая ахала и охала без конца, восторгаясь моими платьями.

Итак, 16 декабря 1965 года я вылетела в Нью-Йорк на самолете 'Эр Франс', переименованном в 'Вива, Мария!', в сопровождении внушительного эскорта: со мной были Боб, Жики, моя портниха Элен Важе, моя гримерша Дедетта, мой парикмахер Жан-Пьер, Ольга, Луи Маль, Франсуа Райхенбах, армада пресс-атташе и толпа фотографов и журналистов, удостоившихся чести лететь в 'моем' самолете. Я была во всей красе, одетая, наманикюренная, подмазанная, причесанная и обутая в совершенстве. Все казалось мне нереальным, как будто я раздвоилась.
Полет прошел под непрерывные интервью, фотографироваиие, шампанское, тосты. Я чувствовала себя смертельно усталой и в то же время была лихорадочно возбуждена.
Наш самолет летел вслед за солнцем, и было все время светло. Я не решалась задремать, боялась, как бы кто-нибудь не сфотографировал меня спящую, боялась измять прическу, боялась, что потечет тушь.

Прибытие в Нью-Йорк было чрезвычайно впечатляющим.
Пришлось оставаться в самолете, пока мне готовили торжественную встречу. Франсуа Райхенбах снимал весь полет, мои реакции, все непредвиденные обстоятельства. Мои нервы были напряжены до предела. Огромная толпа поджидала меня. Вспомнилась мимоходом посадка в Перу, земля сказочной страны - как все это было далеко. Мне стало страшно.
Пора было выходить - отступать некуда.
Я вышла на трап, как бык выходит на арену: вот она я! Мерцали вспышки, сыпались вопросы, толпа ревела. Медленно, как в 'Казино-де-Пари', я спустилась по ступенькам. Полиция пыталась сдержать оголтелую толпу, но меня хватали, пихали, толкали, повсюду были огни, повсюду руки, повсюду люди, меня окружили, теснили, я задыхалась. И улыбалась. Я во что бы то ни стало должна была улыбаться, быть сильной, выдержать, выдержать, Боже ты мой!
Меня втолкнули в огромный зал, - только там я немного пришла в себя. Мне представили X, Y и Z, я продолжала улыбаться. Моя прическа испытания не выдержала, пряди безобразно свисали. Махнув на все рукой, я вынула последние шпильки, распустив непослушную шевелюру. Черт с ними, с условностями еще немного - и я сняла бы туфли...
Только в этот момент я поняла, что меня ожидала самая настоящая пресс-конференция. Огромный стол, уставленный микрофонами, афиша 'Вива, Мария!' на стене, множество журналистов, фотографов, телевидение...
Я, растерянная, затравленно озираясь, искала взглядом Дедету, но не могла ее найти в этой давке. Все было готово, и меня вывели на возвышение, где уже ждал меня Луи Маль - он тоже выглядел не лучшим образом. Мне представили человека справа от меня. Это оказался Пьер Сэлинджер, бывший личный пресс-секретарь Кеннеди и Белого дома. К нашим услугам были его знания, его чувство юмора, его опыт и ум.
В самые тяжелые, самые трудные минуты моей жизни я говорю сама с собой, сама себе даю советы, сама себе приказываю. В тот раз я сказала себе: 'Бри, детка, ты должна быть такой, какой они хотят тебя видеть: дерзкой, сексапильной, самоуверенной, лукавой, шаловливой, порочной и бесстыдной'.
Из множества заданных мне вопросов, которые я парировала то по-французски, то по-английски, очень коротко и забавно, мне запомнились самые нахальные:
- Ваша первая таблетка?
- Таблетка аспирина.
- Самый счастливый день в вашей жизни?
- Это была ночь.
- Самый глупый человек, которого вы встречали?
- Тот, кто задал мне такой глупый вопрос.
- Ваш любимый фильм?
- Следующий.
- Ваше любимое украшение?
- Красота, потому что ее нельзя купить.
- Что вы любите делать?
- Ничего не делать.
- Что вы думаете о свободной любви?
- Я вообще не думаю, когда занимаюсь любовью.
- Что вы надеваете на ночь?
- Объятия моего любимого.
(Когда этот вопрос задали Мерилин, она дала незабываемый ответ: 'Шанель ? 5'.)
- Что вас больше всего прельщает в мужчине?
- Его женщина.
- Чем, по-вашему, вы обязаны вашей славе?
Я встала и, бросив им: 'Смотрите!', быстро скрылась.
Меня засунули в роскошный двенадцатиместный 'линкольн' с открытым верхом, потом протащили через холл отеля 'Плаза' и, наконец, впихнули в королевско-президентские апартаменты, в которых было не меньше семи комнат!
Я не плакала. Я просто ошалела!
Мои реакции стали автоматическими, я могла бы продолжать, как заведенная, еще не один час. Я держалась только на нервах, натянутых, как тетива. Мама Ольга то и дело подходила к телефоу, который звонил не переставая, Дедетта распаковывала свое иозяйство в гардеробной, в то время как Элен Важе развешивала мои драгоценные туалеты на все имеющиеся вешалки, а Жики, сверкая вспышкой, запечатлевал эти редкостные кадры интимной жизни кинозвезды.
Интимная жизнь? Умереть можно со смеху!
Я даже не знала, куда девался Боб. Я сидела одна в углу и курила сигарету, безучастная ко всей этой лихорадочной суете, которая непосредственно касалась меня. Франсуа Райхенбах непрерывно снимал. У него был талант: он выбрасывал 95% отснятой пленки, зато оставшиеся 5% всегда были поразительными, уникальными.
Когда пришел Пьер Сэлинджер, это было как глоток кислорода! В нем чувствовалось что-то такое, что есть в некоторых американцах, если они не носят ковбойских шляп и не говорят в нос, как диснеевский Дональд! Его теплота, простота, какой-то чудесный дар естественности и раскованности отогрели меня. Он считал, что 'дело в шляпе' - я своим юмором завоевала сердца журналистов, все пройдет как нельзя лучше и мы сейчас выпьем за мою победу шампанского!

Назавтра я не могла выйти из отеля, осаждаемого толпами журналистов; пришлось провести день взаперти. Я мерила шагами семь комнат вдоль и поперек, пока почти все мои друзья гуляли по улицам Нью-Йорка, который мне уже стал поперек горла. Мои двери охраняли полицейские в штатском, никто не мог войти или выйти, не сказав пароль.
Я заказала ужин 'для узкого круга' на двенадцать персон.
Когда метрдотель подавал нам мой любимый сырный пирог, явился рабочий в спецовке, со стремянкой на плече и сумкой с инструментами под мышкой: дирекция прислала его проверить электропроводку. Мы продолжали ужинать, говорили обо всем и ни о чем, обсуждали свежие газеты, в которых только и говорилось, что о вчерашней пресс-конференции, преимущественно с похвалой, пытались поймать по телевизору какие-то отрывки, фрагменты с моим участием. Мы чувствовали себя совершенно непринужденно, а парень между тем, то ползая на четвереньках, то взбираясь на стремянку, все проверял и проверял, в порядка ли проводка.
На другой день я обнаружила детальнейшее описание нашего вечера в одной из самых желтых нью-йоркских газет. Электрик оказался опытнейшим и опаснейшим журналистом падкой до сенсаций американской прессы.

Настал день X.
День моего первого появления собственной персоной в 'Астор', одном из прославленных бродвейских кинотеатров.
Телефон трезвонил не переставая. Каждый журналист желал знать цвет и фасон моего платья, каждый хотел эксклюзивного интервью. Сердце у меня колотилось, на душе было неспокойно. С утра я ходила в бигуди, на которые Жан-Пьер накрутил моя жесткие, непослушные волосы в надежде придать им более дисциплинированный вид. Я смотрела в окно на чужой и странный город, о котором ничего не знала, в котором оказалась узницей, в плену у себя самой, и который мне предстояло завоевать.
Ровно в 18 часов меня начали готовить. Я была куклой Барби в руках искусных творцов моей красоты. Терпеть не могу, когда надо мной колдуют, трогают мое лицо, теребят волосы, разбирают по косточкам! Я лучше, чем кто-либо, знаю свои недостатки. Я предпочла бы причесаться, накраситься и одеться сама, спокойно, без посторонней помощи. Так нет же, наоборот, все лезли с советами: глаза подведены слишком жирно, помады на губах маловато, волосы слишком длинные, недостаточно завитые, пучок смотрелся бы элегантнее, я должна быть строгой и выглядеть безукоризненно. Нет! Я должна быть сексуальной и выглядеть будто только что из постели.
Наконец я не выдержала, выставила всех за дверь и, чуть не плача, попыталась сделать лицо и прическу, которые понравились бы мне самой. Я натянула свое сверкающее платье, моля Бога, чтобы оно выдержало: ткань была очень уж легкой, а вырезы - чересчур глубокими. Достаточно наступить на край шлейфа - и я предстану перед всеми в чем мать родила!
Ладно, там посмотрим!

Полицейский кордон пытался защитить меня, когда я шла от дверей отеля к 'линкольну'. Но толпа фанатов и фотографов смела заграждения в тот момент, когда я влетела в машину с оголившейся грудью. Кто-то дернул меня сзади за платье!
Недурное начало!
Я слышала крики оголтелых поклонников:
- Брижит, я хочу заниматься с тобой любовью!
- Брижит, ты моя звезда, моя любовь, я хочу умереть за тебя!
Решительно, время для подобных признаний было не самое подходящее. От Сорок четвертой улицы до Бродвея народу было столько, что мы с огромным трудом добрались до места, несмотря на охрану полиции и дорожного патруля, достойную главы государства.
Луи Маль, Пьер Сэлинджер и все остальные помогли мне выбраться из машины. Полицейские, стоя плечом к плечу, не могли сдержать напор ревущей толпы. Я боялась за мое платье, которое могло лопнуть по швам в любую минуту. И вдруг нас буквально подхватил, оторвал от земли и понес людской шквал невероятной силы!
Что-то ударило меня прямо в лицо.
Потом в трех сантиметрах от моего правого глаза сверкнула вспышка, вызвав отслойку сетчатки. Полуослепшая, оглушенная, насмерть перепуганная, на нетвердых ногах, я вошла наконец в холл, уцепившись за Луи Маля, и рухнула на первый же стул. Многие в тот вечер пострадали, и вой сирен 'скорой помощи' странно вплетался в диалоги фильма. У меня остались от премьеры леденящее душу воспоминание, неизлечимая травма моего единственного здорового глаза и окончательная убежденность в том, что эта страна мне не подходит.
48 часов я носила черную повязку на глазу и походила на капитана Фракасса! Мало того - поскольку мой левый глаз от рождения видит только на десять процентов, я почти лишилась зрения, не могла ни читать, ни писать, ни что-либо делать, пока все вокруг меня суетились, готовясь к отъезду в Лос-Анджелес.
Мне совали под нос первые полосы газет с моими фотографиями, статьи с дифирамбами в мой адрес и вялыми нападками в адрес фильма, но я видела только что-то туманно-расплывчатое и, честно говоря, плевать на все это хотела. Доктор настоятельно рекомендовал мне носить темные очки и главное, главное - беречься от подобных травм, потому что следующая может стать роковой для моего зрения! В больших черных очках я отправилась Лос-Анджелес в сопровождении все того же шума и того же окружения, усталая, безропотная, зная, что там все начнется сначала.

В 'Беверли-Хиллз-отеле' видали всякое! Я оказалась в самом сердце системы звезд, там, где величайшую звезду можно встретить бегающей по супермаркету в бигуди или выгуливающей своего абрикосового пуделя в ночной рубашке!
Мой приезд произвел сенсацию.
Были приняты все предосторожности, чтобы удалить на почтительное расстояние фотографов с их опасными вспышками.
В вечер премьеры, затянутая в платье телесного цвета, я выглядела голой, будучи одетой, а мои длинные волосы, усмиренные и уложенные волнами, придавали мне вид типичной американской кинозвезды. Меня вывели на подиум, откуда я отвечала на вопросы. Выставленная напоказ фотографам, но недосягаемая для толпы, я осталась целой и невредимой, и все были очарованы. Я надела темные очки и твердо решила смыться как можно скорее.

От этих безумных поездок мне запомнились только роскошные апартаменты, в которых я была заперта.

Анна успела присоединиться к Жики; вообще-то она редко бывала с нами в дальних путешествиях. Эта парочка не имела ни малейшего желания так скоро возвращаться во Францию, и они предложили мне заехать ненадолго в Пуэрто-Рико!.. Оставалось два дня до Рождества... Это будет дивно - провести праздники в Дорадо-Бич, а не в унылой серости парижской зимы.
Боб, больше всего на свете обожавший тропики, солнце, море, безделье и кокосовые пальмы, немедленно согласился. Элен Важе тоже! Портниха звезды, выполнив свою миссию, мечтала видеть меня полуголой, в пляжных юбочках и бикини.
Но надо было еще ухитриться уехать так, чтобы не потащить за собой хвост газетчиков, поклонников и нежелательных друзей.
Было решено, что официально мы улетаем в Нью-Йорк под нашими подлинными именами, а Жики тем временем заказал пять билетов в Пуэрто-Рико на вымышленные фамилии.
И вот, пока толпа вперемешку с фотографами осаждала самолет, вылетавший в Нью-Йорк, мы окольными путями, при пособничестве Пьера Сэлинджера, пробрались к рейсу на Пуэрто-Рико.
Я была счастлива: наконец-то я вырвалась на волю.
В косынке и темных очках, кое-как одетая, я бы не удивилась, если бы мне сунули в руки швабру и спросили, сколько я беру в час за уборку! Такой ценой я платила за свободу.
Я подалась в бега.
Наверное, в результате таких памятных опытов во мне поселилась всепоглощающая потребность свободы, никогда не покидавшая меня. Я ощущала ее на протяжении всей жизни, причем не только для себя, но и для других. Эти другие - в том числе и животные: когда я вижу их в неволе, все во мне кипит, восстает, возмущается, и я яростно протестую.
Пуэрториканский таксист доставил нас из одного конца острова на другой и высадил в Дорадо-Бич. Нищета этого острова, бедность, жалкие условия жизни, грязь, жара, а порой и вонь бросились мне в глаза, в ноздри, в лицо.
Из стерилизованного мира я попала в сырую клоаку, нищую и невыносимую... а еще через мгновение оказалась в цветной декорации дорогостоящего фильма, в антураже для миллиардеров любой страны, где все было выкрашено в 'клубнично-фисташковую' гамму, даже маленькие электрические автомобильчики, на которых чернокожие служащие, тоже одетые в 'клубнично-фисташковое', разъезжали из одного бунгало в другое! Невзирая на кондиционированный воздух, я хотела открыть 'клубнично-фисташковые' окна. Не тут-то было! Море было рядом, в 10 метрах, песок тоже, и кокосовые пальмы, а я должна была смотреть на все это через огромные, во всю стену, герметически закрытые окна и дышать воздухом, тщательно очищенным от микробов и запахов.
Это было уж слишком! Я больше не могла!
Я расплакалась, закатила жуткую истерику.
Где же жизнь, настоящая жизнь?
Я хотела уехать, бежать отсюда, уйти пешком, как угодно, лишь бы вернуться к привычным ценностям, домой, к моим животным, к моей земле, в мою страну, к маме, мамочка моя, на помощь! Я не останусь здесь больше ни минуты. Пусть мне немедленно вызовут такси. Я хочу уехать, уехать, уехать.
Это был мой очередной каприз.
Бросив Жики, Анну и Элен, я укатила с Бобом, который был настолько мил и внимателен, что не оставил меня одну в таком подавленном и взвинченном состоянии. Мы пересекли остров в обратном направлении, вылетели самолетом в Нью-Йорк, а там пересели на парижский рейс.
Уф! Я была спасена.
В пустом - был канун Рождества! - самолете вместе с нами летели Пьер Сэлинджер и его жена Николь, прелестная, обворожительная француженка! Они собирались провести 1 января у друзей в Париже, куда намеревались вскоре окончательно переселиться. В полночь, когда родился младенец Иисус, я выстави свои туфли в проход... Мы чудесно поужинали, выпили шампанского, а наутро, когда прилетели в Орли, я нашла в туфлях мне маленьких подарочков.
Спасибо, 'Эр Франс', за это незабываемое Рождество в небесах!

Пока все газеты Франции и Наварры на первых полосах расписывали мои американские подвиги, я наконец-то наслаждалась уютом моего дома на Поль-Думере, любовью Гуапы, нежностью мамы, которая приготовила мне сюрприз, украсив великолепную елку - ее мерцающие огоньки убаюкивали меня, когда я, едва приехав, скрылась от всех в глубокий сон.
Чуть позже, в Базоше, я упала в объятия 1966 года, потом поочередно в объятия Боба, вернувшихся наконец Жики и Анны, папы и мамы, которые раз в кои-то веки приехали встречать Новый год с нами. В полночь я вышла в овчарню, чтобы поцеловать Корнишона и Ненетта. Там хорошо пахло соломой, пометом, теплым хлевом. Я бы с удовольствием легла спать рядом с ними.

Через несколько дней мне позвонил Ален Делон. Он умолял взять к себе его собаку Чарли, великолепную немецкую овчарку, которую я видела в Мексике совсем маленьким щенком. Бедный пес получил тяжелейшую
Он перестал нормально реагировать, и Ален подумывал о том, чтобы усыпить его.
Моему возмущению не было границ!
Как можно до такой степени не отвечать за свои поступки? Я наорала на него и решила немедленно взять Чарли. Мое жилище на Поль-Думере было маленькое, миленькое, комнаты на разных уровнях, лесенки, ступеньки. Гуапа царила там полновластно! Чарли пришлось подчиниться.
Нас с ним было не разлить водой. Это была любовь с первого взгляда, и с его и с моей стороны. До него у меня никогда не было немецкой овчарки - как, впрочем, и после него. Он не отходил от меня ни на шаг, всюду следовал за мной по пятам, спал в ногах моей кровати, садился за стол рядом со мной и был ревнивее всех моих возлюбленных вместе взятых.
Гуапа ходила надутая! Боб тоже!
Этому псу не хватало ласки, его просто надо было очень сильно любить. Наверное, он всю жизнь получал одни только пинки, потому и злился, а его поведение сочли ненормальным! Я дала ему то, в чем он нуждался, и он вел себя просто изумительно, порой даже чересчур бурно проявлял свою любовь: он все-таки был великоват для моей квартиры. Когда мы с Чарли выходили прогулку, никто не смел ко мне приблизиться. Он никого не подпускал, с ним было так спокойно, просто потрясающе.
Мы брали его и Гуапу с собой в Базош. Корнишон лягнул его два раза. Так проявлялась его ревность. Ненетт прятался за Корнишона и даже под такой надежной защитой все равно боялся.
***
Как раз когда я вернулась после американской эпопеи, мне доставили наконец мой великолепный 'морган', выкрашенный в английскую зелень, двухдверный, с откидным верхом, собранный вручную, пахнущий кожей и розовым деревом.
Ну, теперь мне сам черт не брат!
Водить его имела право только я.
Когда мы ездили в Базош, я позволяла Чарли и Гуапе юркнуть в узенькое пространство сзади, а Бобу - сесть на место пассажира. Мотор потрясающе урчал, лаская слух, но на мягких местах у всех оставались синяки.
Это было благословенное время, когда машины не запирали на ключ (слава Богу, потому что у моего 'моргана' не было замка) и их можно было оставлять на улице, не опасаясь ни угона, ни хулиганства. Мой 'морган' спокойно ночевал перед домом 71 на авеню Поль-Думер, часто, в нарушение правил, на автобусной остановке - это место всегда было свободно! Никаких контролерш автостоянок не было и в помине, счетчиков и подавно, а полицейские, как правило, смотрели на мою дерзость сквозь пальцы. 'Морган' был моей любимой игрушкой, моей страстыо, моим капризом. Но отнюдь не идеальной машиной для тех, кто желает ездить с комфортом.

У Жанны Моро был 'роллс-ройс'; на меня он произвел огромное впечатление! Сколько ни тверди, что ты не снобка, привыкла жить, как Бог на душу положит и плюешь на показную роскошь, но 'роллс' - это хоть кому утрет нос.
Чем я хуже?
Мишель, моя чудо-секретарша, которая оставалась при мне на протяжении пятнадцати с лишним лет, провернула для меня сделку века, отыскав новенький 'сильвер-клауд', серый с металлическим блеском, с раздвижными стеклами между водителем и задними сиденьями, маленьким баром с графинчиками из хрусталя и серебра, в безупречном состоянии. Роскошь, красота, комфорт, высочайший класс и прочее за 20000 франков. Я так и села! 'Роллс' за двадцать штук!
Я купила его немедленно.
Фирма 'Роллс' доставила мое приобретение из Леваллуа со всеми почестями, подобающими особе моего положения. Его припарковали за 'морганом', на автобусной остановке. Ключи и документы доставили мне на восьмой этаж и долго рассыпались в благодарностях, когда Мишель по моей просьбе вручила чек. Я смотрела в окно на эту махину, игравшую в паровозики с 'морганом', сомневалась, сумею ли я ее водить, и ломала голову, где мне ее держать. Долго я не раздумывала: позвала маму с папой, Бабулю, Дада, Биг, тетю Помпон, загрузила всю онемевшую от восхищения компанию в 'роллс', села за руль и с бесконечными предосторожностями сделала круг по кварталу.
Я гордилась собой, но почивать на лаврах было рано.
Припарковывать машину пришлось папе: я с перепугу не справилась с ее колоссальными, по сравнению с 'морганом', размерами. Через некоторое время я освоилась и водила ее сама, невольно став причиной множества уличных происшествий. Люди изумленно таращили глаза, узнавая меня за рулем 'роллса', врезались друг в друга, а я невозмутимо ехала своей дорогой, вызывая все новые столкновения, что меня несказанно веселило.
Но мне стало не до веселья, когда я подсчитала, в какое количество штрафов обходится мне эта машина. Полиция закрывала глаза на маленький 'морган', но огромный 'роллс' на автобусной остановке трудно было не заметить. А у меня нет ни гаража, ни места на стоянке! Очень скоро сумма штрафов сравнялась с ценой машины.

Наконец-то получив возможность жить, как мне хочется, сво┐бодная от контрактов и прочих обязательств (хорошенького понемножку), я сняла шале в Мерибеле. Еще не ушли в прошлое те благословенные времена, когда можно было снять что угодно в последнюю минуту.
Мерибель я обожала. Даже в его названии мне чудилось что-то сочное, фруктовое. Этот маленький поселок, тогда еще заповедный и не затоптанный, щедро дарил всем, кто любил его, неповторимую красоту окружавших его гор: на высоченных, но совсем не страшных заснеженных вершинах трасса делала длинные изгибы, по которым можно было совершать головокружительные спуски без малейшей опасности.
В те времена снег еще был белым.
В те времена воздух еще был чистым.
В те времена я еще любила Мерибель.
Мы с мадам Рене, Чарли, Бобом и Гуапой, нагруженные всем необходимым - простынями, тряпками и прочим барахлом, - выехали на роскошном 'роллсе'. Нас ждали Жики, Анна, их сынишка, друзья Боба, карты, сигары, лыжи и так далее, и тому подобное.

Гуапа сидела, как паинька, в доме с мадам Рене, зато Чарли повсюду следовал за мной!
* * *

Я была далеко не чемпионкой по лыжам и съезжала чаще на пятой точке, чем на ногах. Чарли неизменно сопровождал меня. Вот в такой, не самой выгодной для меня позиции я и познакомилась с Валери Жискар д"Эстеном.
Он видел мое падение и, решив, что пес набросился на меня, устремился на помощь, сам поскользнулся, а Чарли кинулся на мою защиту и покусал его за икры. В общем, знакомство состоялось, когда мы оба барахтались в снегу ногами кверху, умирая от меха. Мой домик был неподалеку. Икры господина Жискар "Эстена серьезно пострадали, и я предложила ему пойти ко мне, чтобы оказать первую помощь.
Из-за моих собак я не единожды в жизни имела удовольствие заниматься, с ватой и пузырьком меркурохрома в руках, теми частями тела виднейших политических деятелей, что, как правило, бывают скрыты от глаз. Министру связи, господину Маретту, мне уже пришлось мазать йодом ягодицы еще до того, как я увидела его лицо, а вот теперь наш бывший министр финансов демонстрировал мне голые ноги, не успела я с ним познакомиться.
Так началась моя дружба с Валери Жискар д"Эстеном. Многолетняя дружба, продолжавшаяся и после того, как я отдала ему свой голос на выборах в 1974 году. Только благодаря ему в 1977 году был запрещен ввоз из Канады во Францию шкур детенышей нерпы.
Также благодаря ему в 1980 году я добилась прекращения возмутительных опытов в Лионе и его восточном предместье Броне, состоявших в том, что находившихся в полном сознании животных, в частности бабуинов, привязывали к сиденью и катапультировали на бешеной скорости прямо в бетонную стену: бедняги расшибались в кровавую лепешку, ломались кости, брызгали мозги, а их собратья, ожидавшие своей очереди, были бессильными свидетелями этого чудовищного изуверства. И все ради того, чтобы испытать надежность ремней безопасности. Какой позор! Позже, когда я заняла непримиримую позицию по отношению к охотникам, нашей дружбе пришел конец. Но я забегаю вперед.
Итак, Валери приходил расслабиться в мое маленькое Шале в Мерибеле, удирая из своего снобистского, претенциозного и безобразного Куршевеля, где он, должно быть, смертельно скучал за бешеные деньги! Вечерами мы с Джонни Холлидэем, Сильви Вартан, Жан-Жаком Дебу, Шанталем Гойей и Франсуа Граньоном, фотографом из 'Матча', играли в 'посланников'. Это были не шутки. Игра шла всерьез. Арбитр засекал время по секундомеру, и мы не стеснялись принимать самые комичные позы, делать самые непристойные жесты, корчить самые смешные гримасы, лишь бы выиграть необходимые для победы секунды.
И вот однажды вечером Валери, которому хотелось вписаться в нашу компанию, заявил, что тоже хочет играть. Да еще и за мою команду! Я была не в восторге. Из-за него мы наверняка проиграем! Когда пришла его очередь, он прочел фразу, которую должен был изобразить. Потом почесал в затылке, растерянно огляделся и бросился в кухню, где мадам Рене протирала пол, перед тем как лечь.
Да что же это он задумал?
Мы теряли драгоценные минуты!
Но он тотчас появился вновь, верхом на швабре, с мокрой половой тряпкой на голове, и принялся носиться по гостиной, подпрыгивая и корча устрашающие рожи. Немедленным результатом был общий взрыв хохота - мы так и покатились. Франсуа Граньон рвал на себе волосы, кусал локти, сучил ногами и хватался за голову, досадуя, что при нем нет фотоаппарата. Он упустил самый сенсационный кадр в своей жизни.
Валери Жискар д"Эстен изобразил нам 'Салемских колдуний'.

Стихи папы Пилу удостоились лавров французской Академии. Это было радостное событие для всей семьи.
Мой папа-поэт издал несколько лет назад за свой счет книжечку прелестных стихотворений 'Стихи ворохом'. Романтический и влюбчивый, полный обаяния и юмора, папа талантливо облекал в рифмованные строчки свои увлечения и страсти, чувства и ощущения. Он был в высшей степени чувствителен к женской красоте и при случайных встречах с дамами то и дело воспламенялся от глаз одной, лица другой, фигуры третьей!
Очарованный очередной красоткой - так он их всех называл, - папа читал маме свои пылкие, как в юности, признания! Мама же, под настроение, либо от души хвалила стихи - стадию ревности они давным-давно миновали, - либо отмахивалась, до┐садуя на столь пустое времяпрепровождение!
Папа, шедший по жизни с розой в руке, написал еще много стихов, которые, хоть и не удостоились лавров Академии, все же были маленькими шедеврами.

Пока у меня было время, я посвящала его моим старушкам, забегала то к одной, то к другой, нагруженная сладостями, выслушивала рассказы об их маленьких невзгодах и старалась помочь их горю от всего сердца, от всей души.
Сколько говорили о мужчинах в моей жизни, посвящали им целые газетные полосы, пытаясь представить в скандальном свете отношения, которые становились сложными именно из-за постоянной слежки газетчиков.
Но почему-то никому в голову не пришло рассказать о старушках в моей жизни! А ведь они значили для меня так же много, как и мои мужчины, даже больше, потому что они вносили в мою жизнь спокойствие и надежность, на которые я могла опереться, когда теряла почву под ногами.
Они были моими якорями спасения.

* * *
Франсуа Райхенбах, используя в качестве посредников Боба и Ольгу, уговаривал меня сделать новогоднее музыкальное шоу на телевидении. В это же время Серж Бургиньон, чья картина 'Воскресенья в Виль-д"Авре' имела большой успех, предложил мне роль в фильме под условным названием 'Две недели в сентябре'; натурные съемки в Шотландии, партнер - Лоран Терзиефф. Я колебалась. 'Может быть, да! А может быть, нет!' - твердила я им.
Это все, чего они могли от меня добиться.
Я была свободна!
Но дорогая моему сердцу свобода никого не устраивала. Всю жизнь я была дойной коровой, а если корова перестанет доиться, туго придется всем, кто с этого кормится. Ольга не отставала от меня, убеждая подписать контракт, так как, говорила она, очень плохо, что мне нечего сказать газетчикам о моих ближайших планах. Между прочим, ничего не изменилось и сейчас, когда я пишу эти строки накануне своего шестидесятилетия! Тем временем Боб загорелся идеей поставить вместе с Рейшенбахом пресловутое шоу, которое смотрят и по сей день. А поскольку у него не было ни гроша за душой, он попросил меня дать ему необходимые на постановку 20000 франков. Хоть я и слыву скрягой - в чем нет ни крупицы истины, - я дала Бобу эту сумму, чтобы сделать ему приятное и чтобы он от меня отвя┐зался.
По поводу Бургиньона я не питала радужных надежд, к тому же мне очень нравилась одна книга, которую я прочла - 'Форель' Роже Вайяна, которую хотел поставить Джозеф Лоузи... Вот этот проект меня по-настоящему интересовал: я предпочитала 'Форель' Бургиньону!* (* Здесь и дальше Брижит Бардо обыгрывает фамилию режиссера, используя название блюда французской кухни: 'bourguignon' - рагу из говядины с луком и красным вином.)
Потом 'Форель' сама собой рассосалась, и я подписала контракт, пересмотрела и поправила сценарий. Я дала фильму название 'Не зная удержа' - названием я была очень горда, а вот фильмом горжусь меньше.
Но все это было еще впереди!

* * *
В этот период мои друзья, забытые или потерянные из виду, снова стали мне звонить и называть меня Звездой.
'Алло! Как поживает Звезда?' 'Найдется ли у Звезды время пригласить меня в Базош?' 'Как настроение Звезды? Хорошо ли она спала? Счастлива ли она?'
Я разъезжала на 'роллсе', меня высоко оценили в 'Вива Мария!', это был большой успех, я была нарасхват, я вошла в годы зенита моей красоты и славы. Но сама я этого не знала.
Зато я знала, что моему бедному Чарли плохо в четырех стенах на Поль-Думере.
Он разбивал мне сердце, а заодно разбивал взмахами хвоста все, что было в пределах досягаемости. А в Базоше ему было так хорошо, что однажды в воскресенье я решила оставить его на попечении сторожа: пусть живет на воле в деревне. Расставание далось нелегко и мне, и ему, но дом был пропитан моим запахом, к которому он привык, сторож с женой его обожали, а я оставила им подробные указания, как его баловать и какие он любит лакомства.
Три дня все шло прекрасно, и я почти успокоилась, как вдруг случилась беда. Тяжкая миссия сообщить мне о ней выпала Бобу: Чарли растерзал моего бедного Ненетта. Мой славный барашек, которого я успела спасти от бойни, умер страшной смертью, а его убийца - мой чудный пес, всегда такой добрый, послушный и ласковый. Я выплакала все глаза, я казнила себя, проклинала: я и только я была виновницей этой кровавой агонии.
Ни в коем случае я не должна была расставаться с Чарли.
Он жил только мной. Мне сказали, что он несколько часов подряд набрасывался на бедного барашка, который наконец, обессиленный, упал и был наполовину съеден заживо! Из этой трагедии я вынесла глубокую убежденность в том, что от судьбы не уйти. Жизнь, увы, не раз мне это доказала. Ненетт был спасен, но только на время, как я его ни любила, как о нем ни заботилась. И Чарли тоже - я его больше не увидела. Из Базоша его забрал Ален Делон. Что с ним сталось? Я не знаю.
Я в большой мере несу ответственность за это несчастье и ношу в себе чувство вины. 'Ты всегда в ответе за тех, кого приручил', - сказал Антуан де Сент-Экзюпери.

Я считаю, что испытания, которым подвергает нас жизнь, возмутительны и неприемлемы, когда речь идет о смерти. Будь то смерть животного или человека, всю жизнь я боролась против нее, ресконечное количество сил потратила, чтобы заставить 'ее' отсту┐пить, отвоевать часы, минуты у фатального и неотвратимого срока.
Я ненавижу смерть, она пугает меня, ужасает, она непобедима и всегда в выигрыше - ведь что ни делай, ее не миновать.
Иным людям, мнящим себя бессмертными, стоило бы об этом задуматься!
Да, были минуты, когда, несмотря на весь безмерный ужас перед нею, я имела слабость пойти ей навстречу, когда я чувствовала, что безумно устала, что мне опостылела изнурительная и тщетная борьба и я не хочу дожидаться своего срока. Но она не приняла меня: так в поединке двух достойных и уважающих друг друга противников победитель дарует милость побежденному.
После того страшного опыта я пережила еще немало испытаний, увы, куда более трагических. Странный и жестокий случай распорядился так, что на моих глазах умирали все самые близкие мне люди, те, кого я больше всех любила. Я провожала каждого, держа за руку, до той минуты, когда они уходили безвозвратно. И каждый раз частица меня уходила с ними туда, где они теперь.
Так же и с моими животными: я отчаянно сражаюсь за них. Прежде чем они уйдут от меня, я делаю все возможное и невозможное, отвоевываю каждый вздох, и даже когда уже слишком поздно, я не сдаюсь, пытаясь своим дыханием и теплом своих рук отогреть их окоченевшие тела.
 
счетчик посещений Besucherza sex search
www myspace com counter gratis счетчик сайта
Форум о туризме и активном отдыхе. Общение об активных видах туризма: водный, горный, спелеотуризм, велотуризм. Обсуждение палаток, спальников, рюкзаков, велосипедов Каталог ссылок pma87.com - У нас уже все найдено! Портал HotINDEX: знакомства, товары, хостинг, создание сайта, Интернет-магазин, развлечения, анекдоты, юмор, эротика, погода, курсы валют и многое другое! Каталог сайтов Всего.RUБелый каталог рунета