Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Брижит Бардо. "Инициалы Б.Б." издательство Вагриус, серия "Мой 20 век",1997
Глава XIX
 
XIX

В Рио меня ждали Жики, мои чемоданы, мое имя, мой статус, фоторепортеры и мое предназначение.
Я отбыла в Мексику с помпой, подобающей особе моего ранга. Путешествие оказалось долгим и утомительным. Было ужасно много посадок. При каждом приземлении и каждом взлёте мне делалось плохо.
Когда мы приземлились в Перу, в Лиме, я умолила стюардессу разрешить мне остаться в самолете, не выходить со всеми пассажирами. Было невыносимо жарко, а у трапа меня поджидала толпа. Коренастый человек с раскосыми глазами, чистокровный индеец, поднялся ко мне в самолет. Он говорил мне что-то на непонятном языке, отчаянно жестикулируя. Я ничего не понимала. В конце концов мне объяснили, что это не то мэр, не то какой-то видный депутат, и он хочет подарить мне что-нибудь на память от Перу. Я должна только сказать, что бы мне хотелось, и он распорядится немедленно это доставить.
Я была тронута.
Мне редко что-нибудь дарят, ничего не требуя взамен. Все эти люди были на вид бедными и очень простыми, а мой собеседник, поставивший себя в зависимость от прихоти звезды, казался искренне взволнованным нашей встречей. Мне вдруг вспомнилось приземление, сушь, пыльно-серый цвет растрескавшейся земли, однообразная скудная равнина, какой-то лунный пейзаж овеянной мифами страны. И я попросила у этого человека горсть перуанской земли: это будет самый лучший подарок. Он смотрел на меня, не понимая, не веря своим ушам, в растерянности оборачивался к окружающим:
'Земля? Почему?'
Наверное, он счел меня сумасшедшей!
Я видела, как он спустился по трапу, крича: 'Она хочет немного земли, где мы ее найдем?'
И правда, мудрено было найти эту самую землю на бетонных дорожках аэропорта и в сувенирных лавочках, где ждали покупателей куклы, полудрагоценные камни и изделия местных кустарей. Но он вернулся, весь в поту, запыхавшийся, на грани апоплексического удара, с маленьким мешочком в руках - там была земля Перу.
Я сохранила этот единственный в своем роде, такой странный сувенир. Иногда я смотрю на него и думаю о далекой стране, откуда я увезла немного земли январским днем 1965 года.
Следующая посадка была в Боготе, в Колумбии.
Аэропорт находился на внушительной высоте: 2600 метров. Стоял ужасный холод. Воздух был колючий и разреженный. Я увидела существ из другого мира: точеные, изрытые морщинами лица индейцев, на головах - поверх пестрых платков - шляпы-котелки. Эти величавые бедняки предлагали туристам какие-то безделушки без единого слова, без малейшей надежды, машинально, будто страх услышать отказ подточил их.
Мне ничего не предложили, я ничего не просила, но в памяти у меня остался величественный и горестный образ древнего, мудрого народа, столкнувшегося с унизительными требованиями современности и цивилизации: эти люди приспособились ценой утраты своего человеческого 'я'.

Прибытие в Мехико было сущим безумием, но я этого ожидала.
Директора фильма, ассистенты и Луи Маль собственной персоной встретили меня у трапа. Красная ковровая дорожка была расстелена до здания аэропорта, и я прошла по ней в адской какафонии и несусветной давке.
Жики сделал незабываемые снимки этого события, стоя наверху трапа, иначе его бы затоптали - эта участь постигла в тот вечер многих фоторепортеров и журналистов.
Как ни готовишь себя к худшему, бывают в жизни моменты, когда, при всем желании, выше головы не прыгнешь! Я была обречена на то, чтобы превосходить себя и владеть собой в безумных обстоятельствах, и это повторялось так часто, что подточило до основания шаткое равновесие моей неустойчивой психики. Этими, порой непереносимыми, испытаниями объясняется моя боязнь толпы, моя потребность и стремление жить затворницей.
Первой остановкой в моей долгой мексиканской авантюре стал отель 'Лума'. Там меня ждали Дедетта, ее сын Жан-Пьер, мой парикмахер и еще несколько знакомых лиц, в том числе мама Ольга - я уцепилась за них, как утопающий за соломинку. Роскошные и безликие апартаменты, полные экзотических фруктов, благоухающих цветов, перевитых атласными лентами, не могли развеять моего уныния и чувства заброшенности.
Да что я вообще здесь делаю?
С какой стати? Я не смогу, не смогу жить здесь, мне одиноко, всё вокруг чужое, я устала, издергалась вконец. Я плакала, говорила, что хочу домой, что уплачу неустойку... А тут еще комнаты загромождали чемоданы, расставленные в беспорядке, как пешки на шахматной доске, на которой я была королевой. Бедная королева! Королева убита? Да.
Какая же поднялась паника!
У моей команды вытянулись лица, опустились руки, все шушукались вокруг меня с заговорщическим видом. Я хотела уехать. Боб пытался образумить меня и одновременно оградить от всех этих славных людей.
Мне надо было остаться одной, в тишине и покое.
Весь этот переполох, продолжавшийся не один час, сломил мое сопротивление. Боб заставил меня выпить отлично смешанный 'банана-дайкири', заказал легкий ужин. Я с удовольствием приняла ванну и уснула как убитая, даже не подумав о том, что надо бы переставить мебель...

Съемки начались только через несколько дней.
Сначала пришлось знакомиться со всеми актерами и персоналом, примерять костюмы, пробовать грим и прически на студии в Мехико. Нам надо было притереться друг к другу и приспособиться к непривычной высоте, 2250 метров, от которой порой перехватывало дыхание. За исключением нескольких французов - в их числе Полетта Дюбо, чью доброту и поддержку на протяжении всех этих нелегких съемок я никогда не забуду, - все роли исполняли мексиканцы, да еще Грегор фон Реццори, немецкий актер, который играл моего тестя в 'Частной жизни' и тоже стал мне прекрасным и надежным другом.
В Мехико мы надолго не задержались.
Настоящая наша штаб-квартира находилась в Куэрнаваке, где для меня сняли великолепную асьенду. Я еще не видела Мекси┐ки, знала только один маршрут: отель - студия и студия - отель. К счастью, я еще не успела распаковать чемоданы. Но, между прочим, я так все и не распаковала - через некоторое время они отправились домой 'как были' с одним моим другом, возвращавшимся в Париж. Намучившись с этим ненужным грузом, я с тех пор научилась путешествовать налегке и, куда бы ни ехала, беру с собой только самый необходимый минимум в дорожной сумке. Не избежали мы и обязательной пресс-конференции, на которой пришлось расточать улыбки, источать мед, быть душечками. Каждый точил когти, втянув их до поры. Мы с Жанной, как две хищницы, первое время наблюдали друг за другом. Луи Маль, укротитель, прятал свой хлыст за комплиментами, которые он отпускал умело и дипломатично.
В общем, все шло лучше некуда в этом лучшем из миров...
Я с восторгом открывала для себя потрясающий мир - Мексику. В Куэрнаваке я сразу влюбилась в асьенду, ставшую моим пристанищем.
Это было орлиное гнездо, прилепившееся прямо посреди городка, защищенное высоченными каменными стенами, которых не было видно под пышной зеленью. Огромная калитка, деревянная, окованная железом, выходила в переулок; замощенный булыжником, как в старину; по обеим сторонам в стену были вделаны бронзовые кольца, чтобы привязывать лошадей. Патио, внутренний дворик, был полон цветов и экзотических деревьев - гибискусов, авокадо, апельсиновых, - которые окружали старинный дом в колониальном стиле.
Я заметила, что окна представляли собой просто отверстия, которые задергивали тяжелыми занавесями. Ни рам, ни дверей - все открыто, все как на ладони. А до чего мне нравилось из бассейна видеть вулканы - Попокатепетль и нежно прижавшуюся к нему Мухер Адорментата.
Я познакомилась с Марикитой и ее дочерью Марией - это были две чудесные индеанки с длинными, черными, блестящими от масла косами ниже пояса. Они прислуживали мне и оказались единственными по-настоящему работящими, добрыми, честными, верными и преданными людьми, которых мне довелось встретить в жизни. Благодаря им, у меня не было никаких хозяйственных забот. Обедала ли я одна, с Бобом, или принимала пятнадцать человек, все всегда было готово в лучшем виде, а они пребывали в неизменно хорошем настроении. Это стоило отметить белым крестиком.

Я всегда обожала читать, я просто жить не могу без книг, это как будто вторая жизнь, способ уйти от действительности в мечту, в иллюзию. Среди множества ненужных вещей в моем багаже нашлись несколько томов 'Анжелики'. Я в свое время, даже не заглянув в книгу, отказалась сниматься в экранизации. Теперь я готова была локти кусать! Буду знать впредь, как выносить скоропалительные и категоричные решения. Я знаю за собой этот недостаток, он преследовал меня всю жизнь, виной тому - смесь лени, равнодушия и беспечности, сыгравшая со мной не одну злую шутку.
И вот, пока Жанна Моро учила роль, репетировала сцены, выстраивала по камушку силу и профессионализм своей игры, я пускалась очертя голову в захватывающие приключения вместе с несравненной Анжеликой, которую блистательно сыграла Мишель Мерсье. Низкий ей поклон! И браво!

Мы трое - Жанна Моро, Луи Маль и я - жили в сказочных домах в окружении необходимых нам советников. Каждый мнил себя центром Вселенной и всевозможными ухищрениями старался привлечь к себе как можно больше внимания.
У Луи все мужчины ходили с оружием и стреляли по мишеням, по бутылкам и просто в воздух в ознаменование различных событий, по мексиканскому обычаю. Жан-Клод Кариер, автор сценария, участвовал в этой забаве.
У Жанны пили шампанское, лакомились белыми трюфелями, которые подавала ее личная горничная на чеканных серебряных блюдах, приехавших из Парижа в ее багаже. Пьер Карден регулярно присылал ей лучшие платья из своей последней коллекции.
У меня был полон дом друзей, гитара, карты, игры, единственная одежда для всех - набедренные повязки, много смеха и танцы до поздней ночи под музыку мариачис. Ален и Натали Делоны погостили несколько дней в нашей богемной компании.

* * *
В один памятный январский день мы приступили к съемкам.
Все были немного скованны, начинали потихоньку, не гнали волну.
Фургончики с кондиционированным воздухом, служившие нам уборными, грузовики, электрогенераторы, столовая на колесах и прочее заполонили маленькую площадь. Целой армией, подобно опустошительным полчищам саранчи, мы вторглись в мирную деревушку Куаутла, нарушив ее покой.
Это был старт, первый шаг по длинной и коварной трассе, только начало ожесточенной схватки, в которую, не подавая пока виду, готовились вступить две урчащие тигрицы, две чемпионки. два лидера и претендентки на победу в финале - победу, которую ждал весь мир. Международная пресса, осточертевшая, но необходимая - еще как! - всякому дорогостоящему фильм общелкивала в упор зазывно-томную Жанну и лукаво-сексапильную Брижит.
Это был только первый день!
А нам предстояло работать... почти до середины года!
Каждое утро я выходила из дома в 7 часов. По горным дорогам зачастую невозможно было проехать, машины поднимали тучи пыли, и приходилось закрывать нос и рот шейным платком.
За время этих съемок мне довелось увидеть недоступные заповедные места, куда еще не ступала нога туриста. Я была зачарована, открыв для себя чистое и непокорное сердце великой и жестокой цивилизации, так непохожее на стандартные американизированные картинки всевозможных Акапулько в рекламных буклетах. Величественные пейзажи, бескрайние горизонты, пустыни, грозно ощетинившиеся множеством кактусов, ошеломляющие контрасты: сушь, избыток влаги и вечные снега. А над этим ландшафтом вечная угроза - Попокатепетль - восседал как мудрый и строгий дед, спокойно покуривая.
За пышностью природы скрывались нищета, голод, смерть. Не сосчитать, сколько раздавленных собак, мертвых лошадей и ослов, погибающих от истощения животных видела я на наших дорогах! Сколько грифов, воронов, стервятников - они единственные выполняют здесь работу мусорщиков - на моих глазах за несколько дней объедали дочиста зловонную падаль, кишащую червями и мухами.
А крестьяне, надменные, но такие бедные, а женщины-индеанки с королевской осанкой, которые носили тяжелейшие грузы на голове, босоногие, в лохмотьях. В глинобитных хижинах с земляным полом кишащая насекомыми детвора делила единственную комнату с поросятами, курами, козами, осликами и собаками. Я стала брать с собой остатки хлеба, риса, овощей, мяса и раздавала все это всякий раз, когда по пути на съемки и обратно встречалась с безнадежностью.
Даже в воскресенье, наш единственный день отдыха, который казался мне самым коротким днем недели, я иногда колесила по глухим уголкам и останавливалась, заметив где-нибудь тощую как скелет собаку, которая убегала, поджав хвост, при виде нас. Я оставляла еду у дороги, и, как только мы уезжали, опасливый и любопытный пес торопливо поглощал свой дневной рацион.
Наведывалась я и к местным беднякам, таким же обездоленным, голодным и опасливым, как их собаки. Я приносила им концентрированное молоко, рис, шоколад. Через некоторое время они привыкли ко мне, они меня ждали, понятия не имея, кто я такая. Иногда, если я была не слишком вымотана, я ездила смотреть на пирамиды Луны и Солнца.
Жики запечатлел наши встречи с этими поразительными свидетелями прошлого. История манит меня, и, глядя на эти великолепные снимки, я до сих пор еще мечтаю.
Я представляла себе все обряды, все наводящие страх языческие празднества, которые происходили в этих сказочных храмах красоты и могущества. Остатки древних цивилизаций глубоко взволновали и потрясли меня. Я могла часами смотреть на них, трогать их камни, пытаясь проникнуть в их загадки, в их историю. Их тайна влечет меня и завораживает. Это грандиозно!
Слава Богу, в Мексике не было 'папарацци', и я могла почти спокойно любоваться диковинками, которые мне удалось посмотреть в немногие свободные часы.
Я побывала в разных странах, но больше всех я полюбила Мексику. В Мексику мне хотелось бы вернуться, о Мексике я храню самое глубокое и самое прекрасное воспоминание. Мне понадобилась бы целая жизнь, чтобы познать до конца эту многогранную страну поразительных контрастов и волшебного очарования. Я лишь скользнула по ней взглядом - а ведь я провела там полгода жизни и близко познакомилась с самыми потаенными уголками.
Вот, например, однажды мы снимали в затерянной в горах деревушке, недалеко от Куэрнаваки, я даже не помню, как она называется. Говорили, что это опасное место. Там будто бы до сих пор раз в год приносились человеческие жертвы. Местность была дикая, пустынная, туда вели только непроезжие дороги, похожие на русла пересохших горных рек. Когда мы ехали, водитель, конечно же вооруженный, показал мне огромный плоский камень, нависший над страшным отвесным обрывом. Именно там происходило 'это' - меня бросило в дрожь.
Надо сказать, физиономии у местных жителей были самые бандитские. Они мрачно косились на нас; у каждого мужчины из-за пояса торчал мачете.
Как ни парадоксально, в этой весьма напряженной обстановке мы снимали одну из самых веселых в фильме сцен - сцену бала! Вот вам еще одна из причуд нашей профессии. Зачем было выбирать эту глухомань с риском для жизни, чтобы снять сцену, которая происходит ночью и ничего такого особенного не видно, зная, что место опасное, что полиция сюда носа не кажет и ни один турист в эти края забраться не решался, что здесь, возможно, приносятся человеческие жертвы и мы рискуем на нашем балу угодить в засаду?
Если вы дадите правильный ответ, вас ждет неделя в Мексике и подписка на 'Теле-Мексик'!

Пока Жанна в объятиях Джорджа Хэмилтона снималась в немногих любовных сценах фильма, которые она, говорят, основательно прорепетировала вне съемочной площадки, я поспешила в Хочимилько, мексиканскую Венецию, где гондолы, полные цветов, пьянящих своими красками и ароматами, скользили по воде каналов в густой тени, под звуки оркестров мариачис, разместившихся там и сям перед ресторанчиками.
Это была причудливая симфония дивного звука и света народной поэзии. Зрелище для туристов - да, несомненно, но в нем сохранилось что-то кустарное и архаичное. Я смотрела во все глаза, запасалась впрок незабываемыми воспоминаниями. Я жила.
Съемкам не было видно конца, я от них уже устала, а между тем это были еще цветочки.
Как-то раз я сидела на сухом камне и ждала... ждала... ждала... когда подготовят план, когда наконец вспомнят, что я здесь и что мне осточертело ждать, - и вот тут-то я натерпелась самого большого страху за всю мою жизнь. Один из рабочих-мексиканцев кинулся ко мне, схватил за локоть и рывком поднял. Под камнем, на котором я сидела, копошилось целое семейство скорпионов.
Самая знаменитая попка спаслась чудом!

Как Жанну, так и меня постоянно окружал шумный и назойливый мозговой трест. Гримерши, парикмахеры, костюмерши, импресарио, пресс-атташе, фотографы, друзья и дружки - целая армия болельщиков, готовая грудью встать за 'свою'.
Мы обе стали их собственностью, и они пускали в ход все средства, чтобы выжать из каждой максимум возможного в ущерб другой. Когда мы обе были заняты в сценах, наши гримерши, как тренеры боксеров, не только припудривали нам носы, но и нашептывали на ушко, указывая на мелкие недочеты в игре или в движениях. Наставлял нас Луи Маль, но тонкости исполнения на протяжении всех съемок подсказывала каждой ее гримерша: зная нас лучше, чем кто-либо, они помогли обеим избежать многих ошибок.
На войне как на войне.
У меня имелось перед Жанной преимущество в возрасте и во внешности. Я была моложе, красивее, лучше сложена, умела двигаться и инстинктивно играла на своей естественности, которая всегда с лихвой восполняла мои недостатки - лень и слишком вольные манеры.
Жанна брала своим отточенным умом, своим талантом опытной актрисы и играла на своих чарах, беспощадных и неотразимых. С рассчитанным профессионализмом она умела использовать любую ситуацию так, чтобы максимально блеснуть своими козырями. Играла она и на том факте, что у нее был с Луи бурный роман во время съемок 'Любовников'.
Даже если Луи и питал некоторую нежность ко мне, когда снимал меня в 'Частной жизни', в его жизни я не занимала такого места, как Жанна. Правда, Луи собирался вскоре жениться на Анн-Мари, замечательной женщине, чистой, строгой, светской и прямолинейной, что должно было положить конец всем этим двусмысленностям.

Самые лучшие фотографы из самых знаменитых газет всего мира тянулись чередой на съемочную площадку. Все хотели эксклюзивной съемки, портретов, репортажей о нашей домашней жизни. Каждый бился, стараясь урвать больше, чем другие, это стало чем-то вроде тотализатора, а я всем отказывала наотрез. Мне и без того хватало: съемки с утра до вечера, целый день гримироваться, причесываться, надевать все эти шляпы, корсеты, сапоги, я работаю до изнеможения, валюсь с ног от усталости, так пусть хоть в воскресенье мне дадут расслабиться, искупаться, поспать, погулять, поездить по стране.
Пусть меня оставят в покое!
И вдруг в один прекрасный день явилась мама Ольга. Она прилетела прямо из Парижа и в ярости потрясала пачкой газет с Жанной на всех первых полосах. Повсюду красовалась одна только Жанна, все писали только о Жанне, по-английски, по-французски, по-немецки, по-итальянски и даже по-японски.
Ох, мамочка! Кровь застыла у меня в жилах!
Затем Ольга рассказала мне, что Жанна уже торжествует победу. Что она видела в Париже отснятый материал, и все преимущества на стороне Жанны. Она сумела выгодно подать свою роль, особенно любовную сцену с Хэмилтоном, а я лишь оттеняла ее.
Ох, мамочка! Моя кровь закипела!
Что ж, так мне и надо! Коварная Жанна ловко воспользовалась предоставившимся случаем, разыграла козырные карты и получила перевес, но партия еще не закончилась. У меня были другие козыри на руках. Я должна выиграть!
С этого дня для меня было вопросом чести выиграть пари, которое я заключила сама с собой, согласившись сниматься. Пусть Жанна вырвалась вперед на старте, уж на финише я возьму свое, как в покере. Беспечности моей как не бывало, я рвалась к победе, самолюбие и гордость двигали мной, удесятеряя мои силы. О! Они у меня увидят, то ли еще увидят, эти паршивцы-фотографы!
И они увидели. И весь мир увидел и видит до сих пор.
Сколько я фотографировалась - и вечером, и в 5 часов утра, едва проснувшись, и в воскресенье! Я открыла им двери: прошу, я вся ваша, дерзкая и порочная, улыбающаяся и надутая. Во всех ракурсах, во всех видах, со всех сторон. Я играла им на гитаре, пела для них, танцевала, вся такая задорная и чувственная, - в общем, я им выдала сполна.
На съемках я больше не капризничала по пустякам. Я догоняла поезд и карабкалась на ходу, перепрыгивала с вагона на вагон по крышам. Я рисковала сломать шею, ужасно трусила, но я это сделала. Я переходила вброд илистую реку, черную, вязкую, с пиявками, крабами и какими-то вонючими длинными водорослями. Вода доходила мне до подбородка, меня тошнило, я боялась ступать в этой мерзкой клоаке, но я это сделала. В Теколутле мне пришлось купаться в устье реки, где кишмя кишели акулы; рабочие били вокруг меня в барабаны, чтобы их отпугнуть. Один лишился там ноги.
Я умирала от страха, но я это сделала.

Мама Ольга не могла нарадоваться новому обороту событий и подарила мне на Пасху двух утят - они были совсем маленькие, пушистые, желтенькие, беззащитные и растерянные.
А у меня в то время уже жила собачка, которую я подобрала. Эта маленькая Гринга растрогала меня, когда, вместо того чтобы наброситься на оставленную для нее кость, прыгнула за мной в машину. Я взяла ее с собой и баловала, как могла. Она меня обожала, но от прежнего жалкого существования в ней сохранились глубоко укоренившиеся кровожадные инстинкты.
Трагедия разыгралась, когда один из утят, которого я прижимала к груди, выскользнул у меня из рук и упал в траву. Гринга моментально схватила его и разорвала в клочки. Я, пытаясь спасти утенка, в смятении упустила и второго. Сколько было крика и плача, какое горе! Гринга, терзая свою маленькую окровавленную добычу, второго утенка не заметила. Она получила хорошую взбучку и была заперта в моей комнате, пока мы, оплакивая крошечные останки, тщетно искали пропавшего братика. Все мои домочадцы ползали на четвереньках, обшаривая каждый уголок сада и дома.
Утенок как сквозь землю провалился!
Нашла его Марикита, поздно вечером, когда хотела подмести кухню: он дрожал, съежившись под метелкой из перьев в самом дальнем углу чуланчика, где хранились щетки и тряпки. С этой минуты мой прелестный малыш, крошечный и слабенький, стал считать меня своей матерью.
Мы были неразлучны. Он спал в постели у меня под мышкой, я брала его с собой на все съемки, ел он со мной за столом, мы вместе купались и в бассейне, и в море, он ходил за мной повсюду- куда там собаке, а стоило мне оставить его хоть на три минуты, когда нужно было сниматься, начинал отчаянно пищать, создавая серьезные проблемы звукооператору. Луи Маль, прежде чем скомандовать: 'Мотор!' - осведомлялся, удален ли мой утенок на почтительное расстояние и хорошо ли его обхаживает 'утиная няня' - няни менялись, но ни одна не заменила меня в его любящем сердечке.
На подобных опытах я убедилась, как велика моя любовь к животным, которые отвечали мне взаимностью. Это была безраздельная любовь, ничем не запятнанная, основанная на абсолютном доверии. Я была хранительницей их жизни.
А между тем чего только я не наслушалась про моего утенка. Одни приходили посмотреть, достаточно ли он жирный для жаркого, другие намекали, что быть спутниками жизни кинозвезд - привилегия завитых пудельков, борзых, персидских кошек или гепардов. Нет, нет и нет! У меня будет утенок, и катитесь вы все куда подальше! Тупицы!
Только троньте моего утенка!

Когда пришло время окончательно покинуть Куэрнаваку и отправиться в далекие края, где должны были сниматься следующие эпизоды фильма, я оставила Грингу Мариките, но утенка взяла с собой.
С ним я пересекла бескрайнюю сушь по дороге в Сан-Мигель-де-Альенде и Гуанохуато, странный городок, где достопримечательностью для туристов стали мертвецы. Трупы здесь, благодаря каким-то особым свойствам земли, законсервировались. Когда их обнаружили в таком плачевном состоянии, кладбища были превращены в зловещую подземную выставку, где все эти жалкие, чудовищно изуродованные останки ждали в витринах любителей острых ощущений. Я туда не пошла, Боже сохрани, но открыток, афиш, рекламных буклетов, конфет в виде черепа или берцовой кости было достаточно, чтобы меня каждую ночь преследовали кошмары.

Папа присоединился ко мне еще в Мехико и одновременно со мной, с тем же увлечением, открывал для себя несметные богатства, которые дарила нам эта страна.
Наверное, пригласив папу в Мексику, я сделала ему один из лучших подарков в его жизни. Эрудированный, любознательный, неравнодушный к красоте и к истории, он зачитывал мне из путеводителей, с которыми не расставался, исторические подробности, связанные с памятниками, которые мы осматривали. Так, Жики запечатлел нас, типичных туристов, на фоне легендарной пирамиды Тахина, в которой 365 ниш, по числу дней в году, и в каждой находится каменная статуэтка бога - кажется, Майя, посвященная своему дню.
Затем вся съемочная группа, уже порядком уставшая после четырех месяцев работы, медленно двинулась дальше, к тропической жаре и нестерпимой духоте, в городок под названием Теколутла, а папа отправился в Камерон, поклониться мемориалу героев Французского иностранного легиона - это было 24 апреля 1965 года*. (* Битва при Камероне состоялась во время Мексиканской войны, 30 апреля 1863 года; ее годовщина отмечается во Франции как день Французского иностранного легиона.)

В Теколутле комфорт был сведен до минимума.
Не было даже гостиницы - только мотель, где стены от сырости так и сочились теплыми грязными каплями. Решетчатые двери выходили в единственный коридор - благодаря этому тяжелый, душный воздух мог циркулировать. Дряхлый, скрипучий вентилятор, облепленный дохлыми насекомыми, распространял свое зловонное, обжигающее дыхание. Удобства - омерзительный умывальник в углу и стенной шкаф, кишащий тараканами.
Я разрыдалась.
От малейшего движения с меня градом лил пот, волосы и одежда стали липкими от испарины и сырости. Телефона не было. Все пахло затхлостью, смесью перегноя с морской солью: бушующие волны океана, подернутые смолистым налетом, с оглушительным гулом разбивались на множество сверкающих капелек в нескольких метрах от кокосовых пальм, окружавших это странное и мрачное место. Чистя зубы, мы полоскали рот 'кока- колой', чтобы не глотнуть воды; даже принимать душ надо было с большой осторожностью.
В общем, я хотела уехать немедленно. Не могло быть и речи о том, чтобы сниматься в таких условиях, тем более что - вот невезение! - снимать предстояло эпизоды боев и партизанской войны, где были мои самые важные сцены, а Жанна почти не появлялась.
Это меня доконало!
Лежа на том, что почему-то называлось кроватью, на влажных, липнущих к телу простынях, с моим утенком под мышкой, я осталась глуха к словам ободрения, которые напрасно расточали мне папа, Боб и Жики. Я обливалась липким потом, повсюду ползали всякие твари, даже скорпионы, дышать было невозможно.
А снаружи-то, снаружи! Там было еще хуже - все клейкое и склизкое!
И все-таки никуда я не делась.
Съемка на следующий день - это было нечто.
Хуже смертной казни. Загримироваться невозможно: все текло. Причесаться невозможно - все слипалось. Одеться - это и вовсе была трагедия: я задыхалась в шерстяной юбке, в корсаже с накрахмаленным стоячим воротничком и галстуком и в высоченных, до колен, ботинках на шнуровке. Ноги мне обрызгали каким-то составом от насекомых: среди тропических паразитов могли оказаться опасные. Инсектицид плюс жара и пот - и несколько дней я ходила с ожогами на ногах и на ляжках. В общем, я пребывала в плачевном состоянии!
Луи Маль положил себе на голову пузырь со льдом и нахлобучил сверху шляпу! Счастливчик. У всей съемочной группы началась 'болезнь туристов'. Меня она тоже не миновала! Мы все просто подыхали. Даже у моего утенка был понос!
У Жанны так упало давление, что она слегла на несколько дней. Врач-мексиканец, сопровождавший съемочную группу, день и ночь оказывал нам помощь и пичкал лекарствами. Единственной пищей, которой нас здесь потчевали, были крабы и ванильное мороженое: Папантла, столица ванили, находилась неподалеку.
Какая гадость!
Прости-прощай, серебряная посуда, белые трюфели, ужимки и кривлянья - теперь мы все были на равных и боролись, чтобы выжить в этом аду, снявши маски и штаны - по разным причинам. Мы увидели друг друга такими, какие мы есть. Зрелище было не из приятных, ох, не из приятных.

В этой весьма необычной для международной киноиндустрии обстановке в одно прекрасное утро мы обнаружили у наших ничего не скрывавших дверей по ландышу, вылепленному из хлебного мякиша.
Было 1 мая, и Полетта Дюбо провела много часов, лепя из хлеба крошечные белые колокольчики, а потом обернула их листьями, которые она собирала, где могла!*(* Во Франции существует традиция 1 мая дарить друг другу на счастье букетики ландышей.) Может быть, смешно придавать столько значения этому пустяку, но на меня от маленького искусственного ландыша повеяло не только весной - повеяло щедростью души прелестной и чуткой женщины, в чьем сердце тоже жила неувядаемая весна.
Это стоило сделать, до этого надо было додуматься.
Самые простые жесты, идущие от сердца, всегда бесконечно трогали меня. Это единственные подлинные ценности в жизни.
С тех пор я получала тысячи ландышей, лесных и садовых, пышных и тоненьких, с ленточками и без ленточек, с корнями и без корней. Но только один я буду помнить всегда - тот символический ландыш, что преподнесла мне Полетта Дюбо 1 мая.
Наскоро отдаю дань уважения исключительной женщине.

***

В этой изнуряющей жаре мои силы были на исходе, но на исходе была и война, и съемки тоже. Я победила крепости и вражеские армии, я захватила - и какой ценой! - пулеметы противника, скоро, скоро я смогу вернуться в цивилизованные края.
Я была сыта по горло, по ноздри этими джунглями, отсутствием комфорта, пейзажем, состоящим из лиан и зарослей всевозможного мха, где гнездились ядовитые насекомые, смертоносные змеи, гигантские пауки, скорпионы - вся эта страшная копошащаяся нечисть, от которой я чудом убереглась. Следующая остановка предстояла недолгая.
А потом - потом для меня съемкам конец! Свобода!
Директор отеля, самодовольный, надутый тип смотрел на меня сальными глазами, когда я явилась с моим утенком.
У них в саду было что-то вроде маленького зоопарка, где розовые фламинго, утки, гуси, ибисы, самые разные птицы с грехом пополам привыкали жить общей стаей, что по природе им не свойственно. Дело в том, что уехать с утенком я не могла. Во-первых, я неминуемо должна была задержаться еще на несколько дней в Мехико. А потом - перелет с посадкой в Нью-Йорке, всякая живность и растения под запретом. Полетта Дюбо и Дедетта посоветовали мне на пробу оставить моего утенка на одну ночь в стае!
Я была в отчаянии.
Мы ни на день не расставались, он знал и любил только меня одну, сопровождал меня повсюду, дожидался, как паинька, и семенил следом, поспевая за мной куда бы я ни шла. С болью в сердце я оставила его в эту первую ночь за решеткой, такого потерянного среди других птиц, абсолютно чужих ему. Он плакал, звал меня, натыкаясь на железную проволоку, которая впервые в жизни стала на его пути. Я до утра не сомкнула глаз, терзаясь угрызениями совести, горюя, тоскуя без моего чудесного маленького друга.
Боб вышел из себя и закатил мне чуть ли не сцену ревности. Ему давно уже осточертело делить постель и меня с утенком, когорый повсюду гадил, его терпение лопнуло! Или утенок, или он. Будь такая возможность, я бы не колебалась ни секунды: оставила бы Боба в курятнике, а сама бы уехала с моим утенком. Но, увы, люди установили определенные карантинные и таможенные правила, преступить которые очень трудно, даже если тебя зовут Брижит Бардо.
На другой день я нашла моего утенка догола ощипанным, но еще живым. Он подвергся нападкам и насмешкам всей стаи, не умел постоять за себя, он был такой слабенький и не понимал своего нового положения. Я лечила его меркурохромом, целовала и ласкала, потом с тяжелым сердцем пошла на съемку. Еще целую неделю я держала утенка при себе, врачуя его раны.
Затем настало время уезжать.
* * *
Я заехала ненадолго в Тахко - это бывший серебряный рудник, где все серебряное, даже клирос в соборе. Там можно потратить уйму денег на копии изделий майя и ацтеков, а я привезла оттуда полный столовый набор - вилки, ложки и ножи из черного дерева и массивного серебра, который с тех пор украшает мои трапезы в Базоше, - и вернулась в Мехико.
Там я еще успела посмотреть лучший в мире антропологический музей. Макеты в натуральную величину, доисторический ландшафт и потрясающе воспроизведенные древние люди, наполовину обезьяны, наполовину гомо сапиенс, - все это переносит на много тысячелетий назад.
Меня просто обворожили сцены повседневного быта, застывшие, но полные жизни. Я позвонила Полетте Дюбо, чтобы узнать, как поживает мой утенок, и улетела во Францию.

* * *
Дома все показалось мне тесным, смехотворно маленьким, жалким и пошлым. Я побывала в мире величия, просторов, бескрайности, и теперь мне не хватало места в Париже, я задыхалась на авеню Поль-Думер, мне был мал французский дух, так непохожий в своей узости и ограниченности на возвышенную и страстную натуру людей, которых я только что покинула, чьим духом еще была пропитана. Зато моя Гуапа радовалась моему приезду.
Я помчалась в Базош.
Дом, оправившийся от работ, был великолепен - как будто по взмаху волшебной палочки он преобразился в одно мгновение.
Был даже бассейн, точь-в-точь как в Куэрнаваке! Я в свое время послала план и фотографию - теперь, если я прищурю глаза, мне будет казаться, что я снова там. Еще я велела вырыть маленький пруд на болотистом лугу - он полностью изменил пейзаж, кроме того, собирал воду всех окрестных ключей, и стало не так сыро. Глядя на пруд с плоскодонкой и почти совсем закрыв гдаза, я представляла себе плавучие сады Хочимилько. Я думала о моем милом утенке - как хорошо было бы ему здесь, добейся я разрешения взять его с собой. В моей душе поднималась ужасная тоска, которую не могли рассеять ни Корнишон, ни Ненетт.
Реадаптация далась мне трудно еще и потому, что на меня свалились неожиданные проблемы.

Жак решил полностью поручить Николя заботам своей сестры Эвелины. Мать многочисленного семейства, она сумеет лучше меня обеспечить ребенку правильное воспитание в здоровой, незагрязненной среде, близ Монпелье. Я долго размышляла, прежде чем согласиться с этим категоричным и бесповоротным решением.
Имею ли я право воспротивиться воле отца ребенка?
Есть ли у меня желание, время, терпение, чтобы посвятить три четверти жизни воспитанию сына?
Конечно, я могла бы доверить его маме: она уже полностью взяла на себя воспитание маленькой Камиллы... Но какая разница-с мамой или с тетей Эвелиной, если Николя все равно будет лишен меня, матери. А что у него за мать? Женщина, которая еще ведет себя, как девчонка, у которой в жизни полный сумбур, неспособна серьезно заниматься воспитанием ребенка.
Нет, мне бы, конечно, хотелось.
Но в глубине души я знала, что не смогу.
Когда горничная уходит, потому что не знает, кого ей называть 'месье', - это еще куда ни шло. Но если ребенок будет травмирован на всю жизнь тем, что его мать меняет любовников, как перчатки, в зависимости от погоды и настроения, от ссоры или случайной встречи, - это дело другое, гораздо серьезнее. Не зная, как быть, я дала согласие, фактически отказавшись от своего единственного ребенка и лишившись счастья, которое знает каждый, у кого есть дети.
Сегодня я не убеждена, что решение, на котором настаивал Жак, было верным. Николя носит в себе глубокую рану. Наши отношения, хоть мы и близки с сыном уже много лет, страдают от недостатка повседневной близости, взаимопонимания, всего того, что соединяет людей и укрепляет кровные узы, в которые я верю лишь наполовину. Кровь - лишь носительница основных элементов, необходимых, но недостаточных для непостижимой алхимии, связывающей и сливающей воедино сердца.
Сегодня я раскаиваюсь.
Я признаю, что в этом несчастье есть доля и моей вины.
 
счетчик посещений Besucherza sex search
www myspace com counter gratis счетчик сайта
Форум о туризме и активном отдыхе. Общение об активных видах туризма: водный, горный, спелеотуризм, велотуризм. Обсуждение палаток, спальников, рюкзаков, велосипедов Каталог ссылок pma87.com - У нас уже все найдено! Портал HotINDEX: знакомства, товары, хостинг, создание сайта, Интернет-магазин, развлечения, анекдоты, юмор, эротика, погода, курсы валют и многое другое! Каталог сайтов Всего.RUБелый каталог рунета