Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Брижит Бардо. "Инициалы Б.Б." издательство Вагриус, серия "Мой 20 век",1997
Глава XVIII
 
XVIII
В феврале я встретилась на студии в Бианкуре с Вадимом и с воином, чьим отдыхом мне предстояло стать - Робером Оссейном.
Я не очень довольна этим фильмом.
Мне не удалась роль мещаночки, которая превращается в вульгарную девку ради прекрасных глаз Рено. А в Робере Оссейне было так мало от воина, что всякий поединок - будь то кулачный, словесный или любовный - приводил его в панику. Плохо подобранный дуэт, тусклая экранизация - всему этому не хватало живого дыхания, размаха, безумия. Высушенный фильм.

Зато я сохранила чудесные воспоминания о Флоренции весной. Из отеля 'Фьезоле', бывшего аббатства, открывался незабываемый вид на Понте Веккио, комнаты были восхитительные, и в каждой возвышалась кровать с балдахином. Я грезила, слушая свист тысяч стрижей, которые вечерами, перед сном, заполоняли чистейшее небо над Тосканой, полной жасмина, фонтанов, кипарисов.
Я исходила Флоренцию вдоль, поперек и по диагонали.
Я видела местных проституток, очень, надо заметить, хорошеньких, которые увлекали работников съемочной группы в лабиринты гостиничных коридоров, и те выходили на рассвете выжатые, как белье из стиральной машины. Я видела золотых дел мастеров на Понте Веккио, точно таких же, как в средние века - это моя любимая эпоха. Я увидела 'Давида' Микеланджело и поняла, почему существует гомосексуализм! Видела я и пейзажи художников Возрождения: кипарисы, горизонты, светлую или насыщенную зелень - живопись, которую возродили примитивисты и осмеяли современники. Я видела водопады цветов и потоки воды, струящиеся с холмов. Видела спагетти всех цветов и к ним - вина всех цветов. Видела 'папарацци', и они видели меня, насмотрелись вдоволь, пока мы друг другу не осточертели.
Одного я не видела - счастья!
Говорят, его носят в себе. В таком случае, я была пуста!
Потом - снова Париж, Булонская студия, декорации, фальшь, 'трехсторонний' мир - четвертая сторона занята камерой и съемочной группой. Подобие любви, подобие жизни, подобие всего.
И у меня было то же самое!
Я вновь вернулась к Сэми. У него были свои приключения на театральном и кинематографическом поприще. Пропасть между нами ширилась, вопреки нашей воле, вопреки подлинности и силе страсти, которая связывала нас. Ужасно - быть так далеко друг от друга из-за работы, а потом с таким трудом возвращаться в прежнюю колею.

Вилла 'Мадраг' протянула нам руки.
В Сен-Тропезе летом еще можно было жить, и это стало спасением для уставшей четы. Взяв с собой Гуапу, мы отправились на машине по автостраде ? 7! По мере того как убегала из-под колес дорога, менялось все вокруг, и это было прекрасно. На смену каштанам пришли платаны, потом приморские сосны. А запахи, главное - запахи! 'Мадраг' - это было чудо, пусть даже сторожа - сущие олухи, пусть в доме могло быть больше порядка, но море плескалось о фундамент дома, но йод, водоросли, и полная луна, и солнце, и жара, и катер, который я назвала 'Сэбри', соединив наши имена, тихонько покачивался на волнах у причала.
Эта сказка могла бы примирить и самых далеких друг от друга людей, но как же дорого она обходится той, кто несет за нее ответственность. Речь не только о деньгах - я говорю это в переносном смысле. Дом - это символ, это как дитя, это сокровище вашего сердца, вашей памяти, и если его не поддерживать в порядке, все придет в запустение. Но только я одна замечала, что труба в котельной протекает или сломался холодильник. Я была, есть и буду 'матерью-одиночкой' моих домов, единственной, кто отвечает за их жизнь. Все, увы, приходили и уходили, а я оставалась.
Я все-таки любила Сэми наперекор всему, и он меня тоже. Он навсегда останется для меня символом любви - любви глубокой и разрушительной, как все слишком абсолютное. Мы родились под одним знаком - Весов, и наша неуравновешенность увлекала нас в бездну всеотрицания, где мы терялись, отчаянно цепляясь друг за друга. Мы оба слишком остро чувствовали, слишком ясно видели и поэтому жили как будто с содранной кожей. Мы почти нигде не бывали, жили затворниками, нам хотелось как можно дольше побыть вместе, запастись друг другом впрок, чтобы легче было смириться с мыслью, что очередные съемки, гастроли, моя и его работа снова разлучат нас.
Дом был наполнен дивной классической музыкой - Бах, Моцарт, Вивальди, Гайдн. Я разучила с Сэми адажио из концерта для кларнета Моцарта. Только Жики и Анна, жившие на вилле 'Малый Мадраг', допускались в наше уединение.

5 августа - я тогда пыталась позагорать, укрывшись от нескромных взглядов любопытствующей публики, которая заполонила причал и осаждала нас, - я узнала новость, всколыхнувшую весь.мир: Мерилин Монро покончила с собой!
Я была потрясена.
Как эта женщина могла дойти до столь глубокого отчаяния?
На меня нахлынули мучительные, такие еще свежие воспоминания.
Значит, и она тоже! Но почему?
Ей удалось умереть. Мне - нет.
Что за странная сила толкала нас к самоубийству - ведь в глазах всех мы были существами исключительными и имели все, что нужно для счастья. Наверное, это не так, потому что, как ни прискорбно, еще немало женщин-знаменитостей наложили на себя руки: Роми Шнайдер, Эстелла Блен, Мари-Элен Арно, Джин Себерг, Жаклин Юэ и, увы, многие другие.
Бедная малышка Мерилин с глазами потерянного ребенка, такая хрупкая и чистая. Она останется единственной и неповторимой, сколько бы ни делалось позорно грубых попыток подражать ей.

Осенью этого года Эдит Пиаф через Кристину Гуз-Реналь изъявила желание познакомиться со мной. Эта женщина, которой я так восхищалась, женщина, которая стала символом французского народа, его глашатаем, его рупором, оттеняя цвета нации своим неизменным черным платьем и своим огромным талантом, - эта женщина хотела меня видеть! Не может быть!
Почему именно меня?
Я была приглашена на обед в ее квартиру на бульваре Ланн, где она жила со своим мужем Тео Сарапо. И я приехала! Не знаю точно почему, но только не из любопытства и не из жалости. И что же я увидела - лишь тень ее тени, как выразился бы Жак Брель! Уже тяжело больная, худая до жути, наполовину лысая, в шерстяном халате, она казалась отсутствующей, но присутствие духа сохраняла. А он, человек, о котором говорили столько гадостей, как будто и вправду любил ее! Тео Сарапо, ставший 'Тора Сапо'!!!
Обед стал сущей пыткой.
Дворецкий был вышколен, блюда выглядели заманчиво, но вид мумифицированного кумира напрочь отбил у меня аппетит! Не чувствовалось тепла, не чувствовалось дома, из всей безликой обстановки в глаза бросалось только огромное черное пианино в гостиной. Кресла в стиле не то Людовика XV, не то Людовика XIV были завершающим банальным штрихом в этой холодной квартире, леденящий дух которой я ощущала кожей. Десять лет спустя случилось так, что я поселилась на бульваре Ланн, рядом с домом Эдит! Все семь лет, что я там провела, я каждый день могла видеть мемориальную доску, напоминавшую прохожим, что здесь жила и скончалась Эдит Пиаф.
У меня осталось о ней тягостное воспоминание: я помню изможденную женщину, усталую, опустошенную, наверное, непонятую и наверняка невыносимую! Слава порой дает тем, кого она осеняет, способность сочетать в себе лучшее и худшее.
Я часто вспоминаю слова песни, которую напевали в дни моей юности - они так ей подходят: 'Где все мои любимые те, что так меня любили?!' Ее, столь щедро одаренную женщину, оставили наедине с собой, с болезнью, с горем, с одиночеством души, и только один мужчина был с нею и помогал ей умереть. Этот мужчина, Тео Сарапо, через некоторое время тоже умер, и сколько же ядовитых насмешек было отпущено в его адрес!
Сколько мерзости в душе человеческой!

Я решила больше не сниматься долго-долго... отдохнуть 'на седьмой год', но оказалось, что я уже как бы запрограммирована. Жизнь, не подчиненная строгим графикам и работе, забавляла меня только первое время. Потом я заскучала.
Николя и Муся вернулись наконец на Поль-Думер, но тот факт, что трехлетний малыш долго жил вдали от своего дома, нашему сближению не способствовал. Я не отличаюсь терпением, и чем больше он орал, тем сильнее я раздражалась. Я уже не решалась зайти поцеловать его, удивляясь: казалось бы, он должен быть мне необходим. Тогда я не знала, что это я ему необходима, а не наоборот.
Сэми был по-прежнему поглощен Брехтом, 'Городскими джунглями', у него было свое окружение, в которое я не входила: я-то ведь звезда! Жан-Макс Ривьер и Клод Боллен соблазняли меня новыми песнями. Еще я познакомилась с композитором, написавшим для меня 'Игральный автомат'. Звали его Серж Гейнзбур...
Мне запомнился Оливье Деспа - он походил на Делона, но был куда симпатичнее и хотел спеть со мной воркующим дуэтом свое сочинение. Я не устояла перед красотой и обаянием Оливье и решила записать еще одну телепередачу, поздравить зрителей с Новым годом.
Как хорошо было петь, танцевать, целовать всех подряд. Я пела песни Гейнзбура, Жан-Макса Ривьера, отплясывала латиноамериканские народные танцы. Я поцеловалась с Оливье Деспа и так проводила 1962-й и встретила 1963 год.

Безделье начинало тяготить меня, хотя я чудесно провела время в Мерибеле - в этом заповедном местечке снег еще был чистый, никаких туристов, дивные маленькие шале и пустые лыжные трассы. Слава Богу! Потому что я, пробуя съехать на горных лыжах, представляла собой опасность для окружающих. Я не умела тормозить и летела, сшибая все на своем пути.
24 февраля Мижану и Патрик Бошо, этакий неотразимый Грегори Пек, наполовину швейцарец, наполовину бельгиец, телеграммой сообщили мне о рождении дочери Камиллы. Я обрадовалась и встревожилась. Мижану была дикаркой, жила богемной жизнью, ее муж пробовал себя в кино модного интеллектуального направления. Достанет ли у них средств, чтобы вырастить эту девочку? По собственному опыту я знала, что воспитание ребенка предполагает определенные обязанности, порой обременительные, с которыми я, например, справлялась плохо. И все же тот день в шале в Мерибеле стал праздником: родилась маленькая Камилла.
Благодаря Патрику Бошо в начале этого года я имела честь встретиться с Жан-Люком Годаром и его шляпой. Он являл собой полную противоположность моему миру, моим взглядам. Когда я принимала его у себя на Поль-Думере, мы не обменялись и тремя словами. В его присутствии я цепенела. А он, должно быть, был от меня в ужасе. Однако он не отказался от своего намерения и непременно хотел снять меня в 'Презрении'.
Я долго колебалась. Подобный тип немытого интеллектуала-левака всегда раздражал меня донельзя! Он был ключевой фигурой 'новой волны', я - звездой классического образца.
Какая гремучая смесь!

* * *
Я обожала книгу Моравиа и знала, что она будет безнадежно испорчена режиссурой и диалогами, идущими вразрез с оригиналом. И все-таки я согласилась. Я как будто заключила пари с самой собой, зная, что могу много проиграть, но выиграть - еще больше. И я пустилась в одну из самых немыслимых авантюр в своей жизни. В первых числах апреля я, оставив Гуапу и Николя на попечении Муси, выехала с Дедеттой, Дани, Жики и Анной в Сперлонгу, деревушку на юге Италии, где должны были начаться съемки. Моими партнерами в этой игре были Мишель Пикколи и Джек Паланс, американский актер, похожий на мартышку, который ни слова не знал по-французски.
Я всегда ненавидела уезжать, ненавидела новые места, гостиницы. Стоит мне покинуть свой дом, как я чувствую себя не в своей тарелке. Все незнакомое действует мне на нервы. Присутствие моей постоянной команды, близких мне людей немного успокаивало меня, но разлуку с Сэми я переносила плохо. Я представить себе не могла, как буду спать одна.
Отель был из самых простых, безликий, как все на свете отели, с комнатами, одинаковыми, как близнецы. Годар, в своей неизменной шляпе и темных очках, вяло пожал мне руку и пробормотал какие-то приветственные слова. Я была не в духе, мне было страшно, я трусила перед первой съемкой и хотела домой.
Когда в моем номере зазвонил телефон, я так и подскочила. Это оказался Раф Валлоне! Он был в Сперлонге и пригласил меня поужинать с ним. О да, конечно, как я рада! Я быстренько навела красоту и вышла, крадучись, чтобы ни перед кем не пришлось отчитываться. Но мне не повезло: в холле я наткнулась на Жики, Анну, Дедетту и Дани.
- Куда это ты собралась?
- Что за секреты от нас?
- Ты, чтобы поужинать с нами, так нарядилась?
- Ты уходишь? Одна? С кем?
Попав под перекрестный огонь вопросов, я ничего не стала отвечать и выбежала на улицу, где Раф ждал меня в машине поодаль. Я чудесно провела с ним вечер и вернулась рано: съемка была назначена на 7 часов утра. Войдя в свой номер, я решила, что ошиблась дверью.
Пусто! Моя комната была пуста!
Ни кровати, ни чемоданов, ни мебели, ни лампы - ничего. Что за шутки? Было около полуночи, в отеле царила мертвая тишина, за стойкой портье - никого. Единственное, что я обнаружила в своем номере - приколотую к стене фотографию мартышки с нежным признанием за подписью Джека Паланса.
Я рвала и метала: где я буду спать?
Какая скотина ухитрилась вынести всю мебель, все вещи, вплоть до туалетных принадлежностей? Я улеглась в ванне, а под голову вместо подушки подложила свои свернутые брюки. Всю ночь я не сомкнула глаз, проклиная съемки, натуру, путешествия, все на свете съемочные группы и недоумков, способных на такие идиотские розыгрыши.
К утру я просто кипела от злости.
Одетта, придя меня гримировать, вскрикнула от изумления при виде пустыни Гоби, в которую превратился мой номер! На съемку я шла как на бойню. Никто, разумеется, ничего не знал, но Жики хитро косил глазом. Не кто иной, как он, с помощью Пикколи, сыграл со мной эту шутку. Что же до Джека Паланса, он смотрел на меня умильным взглядом. Если не считать фотографии мартышки с его объяснением в любви, я его никогда в жизни не видела. Но я все поняла, когда он достал из кармана мою фотокарточку с нарисованным на ней сердечком и моей подписью, искусно подделанной Жики.
С этого дня съемки превратились в нескончаемую череду шуток и розыгрышей. Чего только мы ни вытворяли на Капри, в великолепном отеле, где нас поселили: были и ведра с водой над дверью, и натянутые перед входом в номер веревки, и всевозможные предметы в постели, и многое другое.

В Риме я сняла 'Палаццо Веккиарелли' - роскошный особняк, расположенный в двух шагах от замка Сант-Анджело и прямо напротив монастыря. В нашем распоряжении был целый штат прислуги во главе с отменно вышколенным дворецким по имени Бруно, который на работе не снимал белых перчаток.
Все они лебезили передо мной, сообщая, что 'синьора контесса' (владелица дома) имела обыкновение завтракать в этой комнате... пить кофе там... а аперитив здесь... Жить в анфиладе мрачных раззолоченных комнат было невозможно: я бы шевельнуться не смогла в этих роскошных и неподъемных кандалах в стиле рококо. Я решила расположиться в спальне и смежной с ней комнате - это было что-то вроде прихожей 'синьоры контессы', и, по счастью, там имелся подъемник для подачи блюд прямо из кухни.
Дедетта, Дани, Кристина в качестве пресс-атташе, Жики и Анна поделили остальную территорию - комнаты в этом дворце, с кариатидами, лепными завитушками и тяжелыми портьерами, украшенными золотым шитьем, напоминали дорогие бордели начала века. Я получила бунт в миниатюре, когда стала объяснять, что есть мы будем за двумя-тремя столиками для бриджа в 'прихожей'.
Презрение - именно тогда я ощутила его на себе в полной мере.
Моя комната выходила, как почти во всех домах старого города, на очень красивую террасу. Там стояли вазоны с цветами, а как раз напротив находилась такая же терраса, принадлежавшая священникам, которая сразу же стала смотровой площадкой для всех римских газетчиков. Большущие, как базуки, телеобъективы были постоянно нацелены на нас, поэтому мы очень скоро приучились передвигаться на четвереньках. Это стало условным рефлексом. Каждый, кто входил ко мне, опускался на четыре конечности, чтобы не стать мишенью фотографов.
Один только Бруно, дворецкий, стоически оставался на ногах, в белых перчатках и с изумленным лицом. Представляю, какое у него с тех пор сложилось мнение о мире кино.
Та же комедия повторялась и на террасе. Приходилось ползать и прятаться за вазонами с геранью.

Однажды мама приехала меня навестить.
Ее реакция была такой же, как у Бруно: она решила, что мы слегка повредились умом. Чтобы показать ей, как на нас охотятся, я насадила один из моих париков на длинную палку и медленно приподняла ее: тотчас защелкали фотоаппараты, замерцали вспышки, противник открыл огонь из всех батарей. Это смешно, если рассказывать как анекдот. А на деле было далеко не так забавно. И все же, несмотря на постоянную осаду, мы здорово веселились в этом старом и мрачном римском дворце.
Как-то вечером нам особенно не терпелось избавиться от Бруно, который, со своей безупречной выучкой, убирал со стола часами. Мы быстренько составили на подъемник все вперемешку - венецианское стекло, расписной фарфор XVIII века, столовое серебро с гербами, скатерть, салфетки - и вдруг услышали оглушительное: крак! Бум! Трах-тарарах! Подъемник не выдержал тяжести, и все рухнуло вниз, в кухню.
О ужас! Но как же мы хохотали!
Упал не только подъемник - мы тоже окончательно упали в глазах Бруно: с тех пор он больше не надевал для нас белых перчаток, что для него, вероятно, было выражением глубочайшего презрения.
Мне непременно хотелось сводить папу и маму в изумительный ресторан 'Остериа-дель-Орсо', но, выйди я из своей крепости, вспыхнула бы гражданская война в миниатюре: хлопки и щелчки батареи фотоаппаратов, давка и гвалт 'папарацци' и зевак - короче, тошно было и думать о том, чтобы высунуть нос наружу. Выручила одна мамина подруга, фигурой немного походившая на меня. Она надела темные очки, мой парик, пальто, примелькавшееся на фотографиях, села в 'мерседес-600', предо┐ставленный в мое распоряжение, и водитель вывел машину из ворот, увлекая за собой беснующуюся толпу идиотов, часами поджидавших меня. А мы взяли такси, прикинулись обыкновенными туристами и чудненько провели вечер.

Ах, да, в промежутках между взрывами веселья во дворце 'синьоры контессы' еще и съемки шли своим чередом. Это было далеко не так смешно! Годар в шляпе набекрень работал мозгами, или наоборот - Годар в шляпе работал мозгами набекрень. Кому как больше нравится.
Мы с Пикколи и Жики прекрасно спелись, разыгрывая всех, кого только можно, но Годар неизменно сохранял серьезный вид. Он с ним вообще никогда не расставался, как и со шляпой. Ну а Джек Паланс, наверно, до сих пор не может понять, какого черта его занесло в этот фильм.

Однажды Годар сказал, что меня будут снимать со спины: я должна идти прямо, удаляясь от камеры. Я репетировала, ему не нравилось. Я спросила, почему. Потому что, сказал он, моя походка не похожа на походку Анны Карины.
Ничего себе, отмочил!
Чтобы я подражала Анне Карине - этого только не хватало.
Сняли дублей двадцать, не меньше. В конце концов я заявила: пусть приглашает Анну Карину, а меня оставит в покое.
В этом фильме мне не грозило влюбиться в партнера! Мишеля Пикколи я обожаю, но он - мужчина не моего типа, и к тому же на голове у него постоянно была нахлобучена шляпа, даже в ванне! Вот она - 'новая волна'. А о бедняге Палансе и говорить не хочется.
Когда я перечисляла бранные слова, прислонясь к косяку двери ванной комнаты, где Пикколи лежал в воде, я должна была проговаривать их, как заученную молитву, без выражения, без эмоций.
Может быть, именно так закатывала сцены Анна Карина! Почем я знаю.

На Капри снимали в доме Малапарте* (*Итальянский писатель (1898-1957)) - это что-то вроде рыжевато-красного бункера, прилепившегося к скале, сюрреалистическое и холодное орлиное гнездо, откуда нам открывался потрясающий вид на море. Яростные волны, пенясь, разбивались у наших ног. На этом фоне, величественном и безумном, Годар, с помощью Фрица Ланга, замыслил своеобразнейшую 'Одиссею' на свой манер. Я всегда чувствовала себя несколько чуждой этому фильму. Я не вложила в него ничего из глубины своего 'я'. Все что я делала - исполняла указания Годара.
Жак Розье снимал 'второй план' фильма: 'папарацци', итальянцев, которые зачастую бывали несносны, говорили мне гадости или делали непристойные жесты; снимал тревоги Годара, его противоречия и сомнения. Вся эта мешанина имела огромный успех - я так и не поняла, почему!
Когда за мной приехал Сэми, нам пришлось бежать с этого острова в шторм на суперсовременном катере продюсера Карло Понти. Больше я никогда там не бывала. Для меня с Капри было покончено. Въезд запрещен. Я увезла с собой воспоминание о недолгом времени, полном веселья, жизни, друзей - это был как будто конец каникул, вернувший мне желание жить, смеяться, вдыхать полной грудью живительный воздух моих двадцати восьми лет.
Я видела сфинксов, извлеченных из глубоких пещер. Я видела все виды в лучшем виде, но не видела крестьян, которые когда-то помогали Акселю Мунту строить дворец тысячи и одной волны. Им на смену пришли туристы. И вся красота, вся тайна, все величие этого творения вдруг улетучились. Я ненавижу туристов, разрушителей мечты, ненасытных каннибалов, жадных до изображений, вампиров души.

Когда мы ехали в Неаполь в роскошном 'мерседесе-600', я пришла в восторг, увидев посреди пшеничного поля римский храм сказочной красоты. Все вышли из машины. Сэми любовался Италией, наконец-то спокойной: полчища фоторепортеров больше не гнались за нами по пятам. Я и сама была счастлива хоть на время избавиться от пожизненной пытки фотографией.
Жики тоже сложил оружие.
Водитель объяснил, что мы в Пестуме. Мне захотелось остановиться прямо здесь, возле этого овеянного легендами храма, который как будто вырос из земли среди океана золотистых колосьев. Деревня оказалась ужасной. Мы нашли какую-то грязную гостиницу и расположились в ней.
Стены и потолок нашей с Сэми комнаты были выкрашены ядовито-зеленой краской. Добавьте к этому белый неоновый свет - создавалось полное впечатление, что мы плаваем в аквариуме. Первым делом я попробовала сделать комнату хоть чуточку уютнее. Раз-два - передвинула отвратительную кровать с сеткой вправо, колченогий стол - влево, взобралась на стул и тщетно пыталась обмотать неоновую лампу своим шейным платком в розовых и красных цветах. Все было бесполезно. Слишком мало времени и средств, чтобы сделать что-то с таким безобразием.
Я заявила, что уезжаю. Я не могу и не желаю ночевать в аквариуме. Сэми пообещал, что неоновую лампу мы зажигать не будем.
Начались лихорадочные поиски свечи!
Но, кроме меня, по-итальянски никто не говорил. Жики, отчаянно жестикулируя, умолял хозяйку дать нам свечу - 'bougie'. В ходе объяснений, молений и жестикуляций бедная, ничего не понимавшая женщина была смертельно оскорблена. 'Dugie' по-итальянски означает 'ложь': она решила, что Жики назвал ее 'лгуньей', и вконец расстроилась, пытаясь взять в толк, о какой той лжи идет речь. В итоге все-таки отыскалась 'candela', и я провела ночь, натянув на голову простыню, чтобы не видеть этой жуткой комнаты, в которую слетались мои кошмарные сны.

* * *
Летом я познакомилась с Бобом Загури, другом Жики.
Вся полнота жизни, все веселье и беззаботность Бразилии пришли в 'Мадраг'. Боса-нова и гитара Жоржи Бена вытеснили с проигрывателя скрипки Вивальди. Боб танцевал как бог, у него были бархатные глаза, белые длинные зубы...
Слишком долго я жила, погрязнув в проблемах и сомнениях; меня вдруг словно прорвало, и вся жизненная сила, дремавшая во мне, выплеснулась наружу. Дом наполнился друзьями, жизнь превратилась в нескончаемый праздник, я играла на гитаре с бразильцами, танцевала в объятиях Боба. К чертям злые языки и досужие сплетни! Я на все плевала и ничего не скрывала.
Моя новая идиллия заняла все первые полосы, скандальная хроника распространила ее с молниеносной быстротой.
Сэми был в Париже. Он узнал обо всем из газет.
Это была трагедия.
Я всегда хотела иметь все сразу; и сливки снять, и денежки выручить. Боб мне очень нравился, с ним было легко и весело, наш роман не отличался глубиной, но в этом и была его прелесть. С Бобом мне было спокойно. Но потерять Сэми я не хотела ни за что на свете.
Мне нужны были они оба.
Сколько раз эта неспособность сделать выбор губила меня. Желая сохранить всё, я всё теряла. В отчаянии я замучила вопросами Жики и Анну: что бы они сделали на моем месте? Как будто кто-то мог разрубить этот узел за меня. Стоило мне решить в пользу одного из двоих, как я начинала терзаться, вспоминая все достоинства другого и всё, что нас связывало. Я идеализировала всё, изводя себя.
Невозможный у меня был характер.
Я звонила Сэми, говорила, что люблю его, только его, я приеду завтра же, мы больше никогда не расстанемся, он - моя любовь, моя совесть, моя опора, моя последняя надежда, моя жизнь, моя смерть, время и бесконечность. Я плакала, проклиная себя за то, что изменила ему, я чувствовала себя грязной и мерзкой. Я топтала ногами валявшиеся на полу пластинки с боса-новой и бежала к Жики и Анне. Они изумленно смотрели на меня, когда; я вваливалась к ним вся в слезах, с дорожной сумкой в руке и заявляла, что закрываю дом и первым же самолетом улетаю к Сэми. Им было не привыкать... Они пожимали плечами и ждали, пока я перебешусь, спокойно занимаясь своими делами.
Между тем появлялся Боб, веселый, обаятельный, влюбленный, нежный, неотразимый. Он губами осушал мои слезы, нашептывал ласковые слова, утешал. Он говорил, что увезет меня в Бразилию, покажет мне ее красоты, чистые и дикие, похожие на меня, он никогда меня не покинет - даже если мне придется сниматься на Камчатке, он поедет со мной. Я его девочка, его маленькая, его единственная, он хочет, чтобы я была счастлива. мне не идет плакать, я такая красивая, когда улыбаюсь. Он согревал мне сердце.
Я убирала дорожную сумку и наводила красоту для Боба.
Жики и Анна поджидали нас за стаканчиком вина на причале. Мы шли ужинать, танцевать, веселиться до поздней ночи. И я забывала о Сэми. Мне было так хорошо с Бобом: он все решал за меня, мне оставалось только покоряться, с ним я отдыхала. И потом, в нем было столько обаяния, он умел делать столько всяких вещей, которые я любила, он кружил мне голову, с ним не было проблем.
Это лавирование продолжалось недолго.

В один прекрасный день Сэми не подошел к телефону. Он покинул квартиру на авеню Поль-Думер. Вот тогда-то я по-настоящему осознала, что разрыв неизбежен.
Мне было очень больно: ведь я так любила его.
Я вдруг разозлилась на Боба: это он был виноват в том, что я причинила боль Сэми. Моя совесть была нечиста. Я пыталась найти в Бобе всё то, что любила в Сэми.
Разумеется, не нашла! И он стал меня раздражать.
Он неспособен на глубокие чувства, он просто жиголо, танцор из кабака, картежник-профессионал, проходимец! Физиономия для рекламы зубной пасты! Но как послать его к чертям, я ведь останусь совсем одна? Этого я не могла даже вообразить. Боб принес в дом свою бритву и туалетную воду. Потом кое-какую одежду на смену. Потом дорожную сумку. Потом огромный чемодан. В платяной шкаф, где еще сохранился запах Сэми, вскоре водворилась одежда Боба. Пепельницы наполнились сигарами Боба. Дом - друзьями Боба. Я деланно смеялась. Все эти люди, которых я поначалу находила очаровательными, оказались заурядными и бесцеремонными.
Как же меня угораздило так запутаться из-за Боба, которого я, в сущности, совсем не знала?.. Да и он не знал меня, понятия не имел о моей жизни, кроме каникул, которые мы провели вмес┐те, - но остальное, все остальное! Моя работа, обязательства, Базош...
А горничная, что скажет горничная? Найти прислугу - проблема, а уж если надо менять ее всякий раз, когда меняешь любовника, - с ума сойти!

Сколько бы я ни говорила, что хочу продать 'Мадраг' и покончить с кино - эти желания посещали меня регулярно, - моя жизнь шла по колее, из которой так просто не выбраться.
Итак, несколько месяцев я проводила в Сен-Тропезе 'заслуженные каникулы', а потом снова оказалась в Париже и Базоше, с Бобом, более или менее счастливая и на год старше.

* * *
'Очаровательную идиотку' я прочла еще зимой, в Мерибеле. Книга показалась мне очень смешной.
По правде говоря, история-то глуповатая, но мне в то время немного было надо, чтобы влюбиться во что угодно и в кого угодно. Ничего не поделаешь: я сказала однажды, просто так, в пространство (теперь я боюсь этого, как чумы!), что книга прелестна - и все продюсеры, у которых я снималась, передрались за право экранизации. Победу одержал 'Бель-Рив'. В партнеры мне достался Энтони Перкинс, для того времени - то же, что Рок Войзин сегодня, 'недостижимый идеал' каждой женщины.
И вот я пустилась в очередную киноавантюру - отнюдь не блистательную. Хотя Эдуар Молинаро, модный тогда режиссер, проявил все свои таланты, Энтони Перкинс пустил в ход всё свое обаяние, а я выглядела как нельзя более идиоткой и, по чистой случайности, очаровательной, этот фильм остался для меня ошибкой юности, из разряда 'лучше б я сломала ногу'.
В Лондоне 250 журналистов и фоторепортёров оказали мне такой прием, что я начала сожалеть о Капри, о 'папарацци' и об итальянцах, хотя, видит Бог, те были невыносимы! Никогда бы не подумала, что самоконтроль может так быстро превратиться в коллективную истерию. Господа англичане, ваше хладнокровие - вымирающая добродетель! Ревущая толпа толкала меня, хватала за руки, топтала, сбивала с ног. Я думала, что живой не выберусь. Боб, не имевший опыта в таких переделках, кажется, призадумался. Он ведь любил тишину, покой, 'инкогнито'!

Как трудно быть спутником, мужем или любовником звезды. Оглядываясь назад, я жалею мужчин, которые любили меня и натерпелись от выматывающего, разрушительного натиска, так непохожего на то, к чему они привыкли в жизни. Нужна была огромная любовь и безграничное терпение, чтобы выдержать подобное испытание.
Между прочим, именно эта двойственность моего существования была источником всех моих метаний, всех разрывов, всех драм и измен, которыми отмечен мой жизненный путь. По натуре я - дикарка, очень ранимая, робкая, восприимчивая до крайности. Я всегда была - или хотела быть - верной, но при этом чересчур уязвимой. Моя личная жизнь - в той мере, в какой она вообще могла существовать, - была очень простой: мне никто не был нужен, кроме мужчины, которого я любила. Мне постоянно хотелось, чтобы меня оберегали, успокаивали, утешали, нежили, хотелось жить с любимым в замкнутом мирке, только вдвоем, вдали от людей, которых я так боялась и которые причинили мне столько зла.
Но в любой момент съемки фильма, путешествие, посещение кино или театра, просто ужин в ресторане или прогулка в Булонском лесу - все, что для других составляет повседневную жизнь, - могли обернуться для меня нестерпимой агрессией, травлей, вынести которую свыше сил человеческих, насилием. Я была вынуждена терпеть все это с максимальным достоинством, но во мне было сломлено чувство свободы, необходимое всякому нормальному человеку для душевного равновесия.
Этот парадокс, высветивший одну грань моей жизни и затенивший другую, создал обо мне расхожее представление: секс-символ, женщина-вамп, хищница, развратница, жупел всех замужних женщин. Мне бы посмеяться над этим образом, но я плакала: уж слишком он был далек от меня настоящей.

* * *
Итак, в начале октября 1963 года секс-символ производил опустошения в Лондоне. Отель, где должна была состояться пресс-конференция, брали штурмом, толпа ревела, сметая все, веяло паникой, как если бы на Англию обрушилось стихийное бедствие.
Стихийным бедствием была я!
Это нелегко - стоически терпеть перекрестный огонь фотовспышек, перекрестный огонь вопросов, оказавшись без всякой подготовки среди сотен человек, которые берут тебя на прицел, буравят, припирают к стене, да еще все это по-английски.
Надо знать назубок правила, по которым они играют, уметь продемонстрировать свою фигуру, смотреть на них чуточку свысока, но не слишком, быть очаровательной, капризно надувать губки, избегать прямых вопросов, отвечать уклончиво и не принимать себя всерьез. Что-что, а это я умела. Это была игра. Они получали свои деньги, а я - хоть небольшую передышку.

Как ни старались продюсеры, снимать на улицах Лондона было невозможно, и они решили воссоздать столицу Англии в Булонской студии - там будет спокойнее.
Мы с Бобом вышли через кухню отеля, замаскировавшись под старичка и старушку. Я смогла час походить по магазинам, купить себе непромокаемый плащ, волынку и 'морган', машину моей мечты, современную копию 'бугатти', ручной сборки - роскошную игрушку, какой во Франции не найти. С доставкой через год... и то только потому, что это я!
Мама Ольга была с нами в Англии, на съемках, в магазинах и на званых вечерах. Она опекала меня, как родную дочь, но не всегда одобряла мой выбор любовников, причесок и ресторанов. Она была импресарио весьма 'благопристойных' знаменитых актрис, таких, как Эдвиж Фейер и Мишель Морган, и со мной ей приходилось лихо. Правда, она всегда принимала меня такой, какая я есть, хотя порой от моих выходок у нее волосы вставали дыбом.

Возвращение в Париж было нерадостным.
Как я и предвидела, горничная заявила, что уходит.
Оставалась, правда, секретарша, которая заменила мою заболевшую Мала, но эта женщина 'из общества' только вскрывала мою почту, чтобы не затягивать пояс к концу месяца. Она не осмеливалась вторгаться в мою личную жизнь, не знала, куда обратиться, вообще, знала разве только, как меня зовут, - и все!
Я никогда не умела обращаться с прислугой, даже в те времена, когда обслуживание еще что-то значило. Я не смела командовать, каждую свою просьбу заворачивала в шелковую бумажку. Я целовала их, поверяла им мои горести и радости, даже если была с ними знакома каких-нибудь полчаса. А потом, не будучи по натуре ни терпеливой, ни снисходительной, ни великодушной, могла вдруг закатить ужасающую сцену из-за пустяка! И тогда мне швыряли передник в лицо, и я сразу же сожалела о своей вспыльчивости, сознавая свое зависимое положение. Люди, которым я платила за то, чтобы они меня обслуживали, всегда судили меня без снисхождения: они меня не уважали и не стеснялись говорить в глаза все, что обо мне думают.
Мои горничные держали меня в страхе.
На сей раз предлог был следующий: она всегда работала в порядочных домах, где был один 'месье' на протяжении всей её службы. Она не потерпит, чтобы ею командовал новый 'месье'.
Я расплакалась. Эта женщина была права, я не должна была бросать Сэми, но я не могла позвать его обратно - слишком поздно. У Сэми тоже появилась новая подруга, я прочла об этом в газетах и чуть с ума не сошла от ревности. Но что за бред: воз┐вращаться к любовнику, с которым порвала несколько месяцев назад, ради того, чтобы удержать горничную.
Я призвала на помощь маму, Бабулю, мою Дада и всех святых. Тогда и вошла в мою жизнь мадам Рене, вошла и осталась на пятнадцать лет. Рене Мари была незаметной и незаменимой свидетельницей многих событий в моей биографии. Она больше по┐ходила на служанку кюре, чем на домоправительницу кинозвезды. На нее я смогла наконец всецело положиться и доверить ей руль моего домашнего корабля. Даже когда менялся капитан (а за пятнадцать лет это случалось не единожды...), она не покидала своего поста.

Боб, со своей стороны, навел порядок в моих делах и подыскал мне секретаршу, достойную так называться, - она тоже оставалась со мной больше пятнадцати лет. У Боба не было определенной профессии, он занимался тем, что ему нравилось, то в Бразилии, то за ее пределами, играл в покер, курил огромные сигары 'Давидофф', однако все его уважали. В нем чувствовалась какая-то основательность, наверно, она-то меня и покорила: мне было с ним надежно.
Но мои родители восприняли его совсем иначе...
Кто он такой, этот проходимец? Жиголо, заокеанский авантюрист, да еще и картежник-профессионал к тому же! Стыд и срам!
Счастье еще, что Мижану вышла за юношу из очень хорошей семьи, красивого, образованного, прекрасно воспитанного - это немного подняло престиж семьи Бардо.
На мои подвиги как на кинематографическом, так и на любовном поприще смотрели очень косо, и мне нечем было гордиться перед папой и мамой.

* * *
Как бы то ни было, я проводила время с Бобом и моими подружками Пиколеттой и Линой Брассер в их опустевшем ресторане в тот день, 11 октября 1963-го, когда по телевидению сообщили сразу о двух смертях - Эдит Пиаф и Кокто.
Эта новость сразила нас наповал. Мы остолбенели, не веря своим ушам.
Как могло случиться, что в один и тот же день два великих человека встретились, чтобы вместе пойти по пути, ведущему в бессмертие? Тогда я еще не знала, что они останутся единственными и никто никогда их не заменит, сколько бы ни старались все те, кто тщетно пытался занять их место!
Мне посчастливилось знать их лично, и я думала о них, поневоле сознавая, что теперь, после их кончины, стану звеном в цепи и, чтобы эта цепь не порвалась, должна буду говорить о них, помнить их, пытаться донести их живые голоса до тех, кто придет после меня. Увы, мой голос потонул во множестве глупостей, в шуме, от которого нет ничего хорошего и в котором не слышно того, кто хочет сказать что-то хорошее, не поднимая шума. Но я ношу их в себе, и. пока я жива, как ни краток мой срок на этой земле, будут жить и они.

В том же октябре в мэрии Нейи под наши умиленные взгляды Анна де Миолли стала мадам Жислен, Гектор, Нестор, Жан-Батист, Огюст Дюссар - церемония сопровождалась дружным хохотом; даже в глазах мэра, Ашила Перетти, плясали искорки веселья. Что поделаешь, имена своих предков не выбирают.
Я всегда обожала свадьбы. И чужие, и свои. Самыми прекрасными днями в моей жизни были дни моих свадеб, даже если потом всё шло хуже некуда. Я бы с удовольствием выходила замуж всякий раз, когда влюблялась, потому что выйти замуж - значит по-настоящему подарить себя, пусть даже ненадолго.
Уж лучше дарить себя на время, чем одалживать навсегда.

Боб сразу вписался в мою жизнь.
В субботу вечером, после съемок, он заезжал за мной на студию, и мы отправлялись в Базош с Жики, Анной и компанией друзей.
В доме кое-что переделали. Я устроила себе спальню на чердаке, где раньше хранились яблоки. Труднее всего было найти винтовую лесенку, чтобы подниматься туда, не карабкаясь по стремянке в чердачное окошко, куда убирали сено. Художник фильма 'Воскресенья в Виль-д"Авре' преподнес мне в подарок чудесную лесенку с резными ступеньками. А главное - провели центральное отопление!
Но вообще-то дом был еще обустроен с бору по сосенке.
Это не мешало нам здорово веселиться: все столы в доме были реквизированы для покера. Зеленое сукно и фишки убирали только на время еды, которая тоже была сущим удовольствием: каждый готовил свое фирменное блюдо. Гараж переоборудовали в, сторожку, и жена сторожа Сюзанна взяла на себя уборку, мытье посуды и покупки. Её муж пытался хоть немного привести в порядок запущенный сад, но я-то люблю, чтобы всё росло вперемешку, как Бог на душу положит.
Анна, которая ждала ребенка и была уже на солидном сроке, радовалась, что больше не приходится жить в гостиной. Моя бывшая спальня на первом этаже, обтянутая розовой набивной тканью, превратилась в комнату для гостей. Мы с Бобом уже подумывали о том, чтобы снести перегородку между столовой и кухней: получится просторная гостиная. Тогда в нынешней гостиной придется оборудовать кухню. В общем, мы строили далеко идущие планы, но какой же бордель нас ожидал!
Я всегда испытывала неописуемый ужас перед работами, превращающими дом - жилой, теплый, полный милых сердцу мелочей - в грязную строительную площадку, где растения вянут, забрызганные известкой, рушатся стены, а безобразные блоки громоздятся, как для сооружения противоатомного бомбоубежища.
В тот уик-энд, 22 ноября, когда мы строили очередные воздушные замки и смотрели телевизор, сообщили о гибели Джона Кеннеди. Трудно было поверить, это не укладывалось в голове. Будто кошмарный сон. Смерть 'напрямую', заснятая десятками кинокамер, запечатленная на тысячах снимков.

С тех пор как я купила квартиру на Поль-Думере, мне очень нравилось смотреть на маленький особняк, прямо под окном моей спальни. Там был красивый садик, деревья, птицы, все так романтично, спокойно, умиротворяюще, и главное - поверх него мне открывался великолепный вид на крыши Парижа. Напротив не было высокого дома, и солнце беспрепятственно врывалось ко мне в спальню.
И вдруг - о, ужас! - однажды утром, просматривая почту, я обнаружила письмо от строительной компании, в котором сообщалось, что особнячок будет снесён, а на его месте предполагается построить роскошный многоквартирный дом, последний этаж которого, с террасой, предлагается мне. Это прекрасная сделка, говорилось в письме.
Я рвала и метала!
Какой срам - ломать этот очаровательный домик, чтобы нагромоздить тонны бетона, выстроить дорогостоящий муравейник, который закроет мне вид, похитит у меня солнце. И они еще имеют наглость пытаться всучить мне свое безобразие.
Я кипела от злости. Как оказалось, я была права: когда начались работы, шум и пыль стройки сделали невыносимой жизнь в моей милой квартирке. Приходилось наглухо закрывать окна и ставни, затыкать уши ватой, а нос - бельевой прищепкой.

Боб, воспользовавшись моментом, быстро устроил наш отъезд в Бразилию.
Я ещё никогда в жизни не пересекала Атлантику. Мне предстояло расстаться с самыми близкими мне людьми, с моими привычками, со всем, что давало мне уверенность.
Прости-прощай, строительство, шум, Муся, Гуапа, милые сердцу привычки, мои будни, мой Николя.
Как Христофор Колумб XX века, я отчалила январским вечером 1964 года на небесной 'каравелле' в Рио-де-Жанейро.
Я никогда не любила всецело зависеть от спутника, но и одна бы в случае чего не справилась, будучи пленницей своего образа и своей известности, поэтому меня сопровождали Жером и Кристина Бриерр, директор 'Юнифранс-фильм' и 'паблик-рилейшн' моих фильмов. Мало ли что! Путешествие предстояло долгое, и я, зная, что встречать меня завтра соберутся все бразильские фоторепортеры и что мне нужно быть красивой, нарядной и фотогеничной, напялила на голову тёмный парик: в отличие от моих длинных волос, он не будет выглядеть растрёпанным после четырнадцати часов полёта.
Никому не понять, до какой степени это выматывает - быть постоянно на виду, выматывает, потому что это противоестественно.
Короче говоря, я вышла из самолета в Рио, еле держась на ногах, чуть не плача, растерянная в незнакомом месте, усталая - после кондиционированного воздуха меня будто окатили расплавленным свинцом. Мой парик был как меховая шапка, и я чуть не потеряла сознание от жары, а вспышки между тем мерцали, вопросы сыпались, и люди смотрели на меня, не узнавая: я оказалась брюнеткой! Преследуемая по пятам ревущей толпой и машинами, полными фоторепортёров, я не помня себя влетела в квартиру Боба на 'авенида Копакабана'.
И столкнулась с ватагой его дружков, которые жили здесь же, на паях, со своими бразильскими подружками. Вся эта братия говорила только по-португальски. Я совсем растерялась, расстроилась, я была чуть жива от усталости. Не зная, как быть, я отчаянно цеплялась за Жерома и Кристину.
Мне хотелось немедленно уехать домой.

* * *
Окна спальни выходили в тёмный двор.
Все пользовались одной ванной, мебель была грязная, палас безобразный, краска везде облупилась. Правда, из гостиной открывался великолепный вид на залив и на Корковадо, но глаза бы мои на него не глядели. В этой унылой квартире я жила, как в заключении, почти неделю. Внизу толпа журналистов, фотографов и просто любопытных росла день ото дня. Невозможно было ни войти, ни выйти без риска быть задавленным.
Жером и Кристина, жившие в отеле 'Копакабана-Палас' были моими единственными гостями, да и они, после того как их несколько раз окружали, толкали и топтали, брали в заложники, наконец не выдержали.
Я была на грани депрессии, отрезанная от всего, всему здесь чужая, дни напролет я плакала, а по ночам закатывала сцены Бобу, умоляя его отвезти меня во Францию. Столько километров, столько сил, испытание самолетом, газетчики, жара, непривычная обстановка - нет, это слишком, я больше не могу, к черту путешествия, журналистов и эту дерьмовую квартиру.
Пришлось изобрести целую стратегию, чтобы дать мне возможность вырваться на свободу.
Жером и Кристина не зря были пресс-атташе: они устроили пресс-конференцию в 'Копакабана-Паласе'. Это меня доконало. Я протестовала, возмущалась. Как? Я приехала отдохнуть, по┐смотреть незнакомую страну - а меня опять бросают на растерзание всем этим стервятникам. Раз в кои-то веки я не снимаюсь, никаких официальных мероприятий не планировалось - неужели такой дорогой ценой я должна платить за свою свободу?
Я как никогда остро ощутила, как тяжко бремя славы, которое неуклонно подтачивало меня. Все это осточертело мне, осточертело, но уклониться не удалось. В очередной раз пришлось наряжаться, причесываться, краситься, сносить гримасы, улыбки, пустые и глупые вопросы. Опять быть непринужденной, сексуальной и все такое... соответствовать своему образу, донельзя белокурому и до смерти вызывающему.

Пока все газеты и телевидение кричали обо мне, Боб без лишнего шума увез меня в Бузьюс. Мы загрузили в маленький 'фольксваген' рис, керосин, средства от насекомых, маисовую муку, прихватили также мою гитару, всевозможные консервы и бутылки с минеральной водой.
В Бузьюсе не было ничего.
Ни электричества, ни телефона, ни холодильника, ни водопровода - только море, небо, уютный деревенский домик, мягкий золотой песок да несколько разноцветных суденышек, на которых выходили в море местные рыбаки.
Я наконец открыла настоящую Бразилию и обрела настоящий покой: никто здесь обо мне и не слыхал, никто не мог меня узнать. Из ада цивилизации я перенеслась в еще не тронутый ею рай. Я говорю 'еще', потому что после моего пребывания это место превратилось в бразильский Сен-Тропез. Мне кажется, будто я повсюду приношу с собой разрушение.
Но не будем забегать вперед.
Я бережно храню дорогое сердцу воспоминание о маленьком рае, где я бегала босиком; в обществе кошки, которую я назвала Мумун, зачарованно смотрела на колибри, на огненные цветы и бугенвилии, на прозрачную воду лазурного и искрящегося моря, которое походило на пенистое шампанское и так же пьянило меня.
Вечерами, под защитой москитной сетки, раскинутой над кроватью, как фата новобрачной, я открывала для себя Симону де Бовуар, читая ее книгу 'Второй пол'. Парадоксально, но это так.
Мы не выбираем мест, где читаем те или иные книги. Главное - прочесть их, понять или отринуть, но узнать. Только так можно определиться в своих мыслях и в жизни. Наверное, в этом мирке, таком первозданном, таком естественном и настоящем, я провела лучшие часы, лучшие дни в моей жизни. Мне смешно, когда, куда бы я ни приехала, все считают своим долгом принимать меня с красными коврами и прочими дурацкими церемониями: я-то ведь люблю все безыскусное и настоящее.

Всему на свете приходит конец.
Увы! Пришлось и мне покинуть сказочный сон и вернуться в реальный мир: снова аэропорты, люди, Париж и профессиональные обязательства. Мама Ольга ждала меня с нетерпением. Я не давала о себе знать, она не могла со мной связаться - ужас! Мне предлагали очень выгодный контракт на два дня съёмок в американском фильме, главные роли в котором исполняли Джеймс Стюарт и десятилетний мальчик.
Фильм назывался 'Дорогая Брижит'. Надо было скорее дать ответ, чтобы американская съемочная группа могла приехать и снять меня на студии в Париже.
Картина была про мальчугана, который без ума от меня. Он пишет мне письма с обращением 'Дорогая Брижит' и так настойчиво упрашивает своего отца, что в конце концов знакомится со мной в моем загородном доме.
Я дала согласие.
Из дикой природы я попала прямиком в американскую мишуру. Надо отметить, что американцы имеют обо мне весьма оригинальное представление. Мой дом, воспроизведенный в павильоне, был так же чужд мне, как и компания белых и напудренных карликовых пуделей, изображавшая моих собак. Джеймс Стюарт, великолепный робот, безупречно отлаженный автомат, в каждом дубле произносил одни и те же слова, сопровождая их одними и теми же жестами, без проблеска индивидуальности, без малейшего чувства. Я не видела в нем ни вкуса, ни дара! Кукла, кукла, и только! Какая скука!
Я была ещё вся пропитана солнцем и негой, в ушах у меня еще звучал тягучий и чувственный бразильский выговор, и я поспешила записать пластинку на 45 оборотов с одной из самых красивых моих песен 'Мария Нинген', имевшей успех в узких кругах. Это медленная боса-нова, спеть которую мне стоило немалого труда: я совершенно не знаю португальского, и Боб записал мне слова в фонетической транскрипции. Я не понимала ни словечка из того, что говорила, но говорила с убеждением. Когда мне случается слушать эту пластинку, я нахожу, что неплохо справилась.
Я пела по-французски, по-английски, по-испански и по-португальски - на четырех языках, это уметь надо!

В июне 1964 года мы услышали трагический призыв Жозефины Бекер спасти 'Миланд', ее дом в Перигоре, который стал приютом для ее маленьких питомцев всех цветов кожи.
Меня взволновала, потрясла глубина горя этой удивительной женщины огромной души, которая навсегда ознаменовала собой целую эпоху сказочных грез, стала незабываемым символом красоты, доброты, жизнерадостности, дивного экзотического пения, но главное - я от всей души разделяла ее желание обогревать, спасать, сближать в библейском братстве все народы, всех слабых и невинных мира сего. И весь труд, весь ее труд, ее цель, ее жизнь пошли насмарку - это было слишком несправедливо. Я немедленно откликнулась, послав ей чек на большую сумму.

* * *
Тем временем Луи Маль вынашивал революционный замысел и хотел столкнуть меня с Жанной Моро в очень зрелищном и очень дорогом фильме, который он собирался снимать в Мексике: 'Вива, Мария!'.
О-ля-ля! Это шанс моей жизни, говорила мама Ольга, я смогу наконец доказать всем, что я не просто красивая, что я лучше, чем шаблонный образ, растиражированный газетами. Я должна была поднять перчатку, сыграть с Жанной Моро и стать равной ей в глазах публики.
Решиться было нелегко.
Дух соревнования во мне не силен, но я ненавижу проигрывать. Надо было играть наверняка. Я сильно рисковала. На одной чаше весов были моя беспечность, некоторая лень и стремление идти легким путем, которое порой доминирует во мне, на другой - гордость, желание победить, показать и доказать, какая я на самом деле многогранная, и безумная надежда, что непревзойденному таланту и сильной личности Жанны Моро меня не затмить. Сниматься предстояло в Мексике. Боже мой, опять расставания, опять незнакомые места, еще одно дополнительное испытание.
И все-таки я согласилась, к великому облегчению всех, кто, затаив дыхание, ожидал вердикта.
В растрепанных чувствах я уехала в 'Мадраг'. Прихватила с собой Мусю, Николя, Гуапу и, разумеется, Боба. Я забыла обо всём - и о пластинке, которая должна была выйти в сентябре, и о съемках, запланированных на начало будущего года. Все это ишю датеко, так далеко, что я выбросила из головы свои обязательства и жила, по обыкновению, сегодняшним днем.
В этом году, как и всегда, у меня были проблемы со сторожами. Что за люди - целый год им платят за то, что они ничего не делают и катаются как сыр в масле, а как только приезжают хозяева, они делают ручкой, потому что им мешают бездельничать. Это всегда отравляло мне жизнь, расстраивало до слез и жутко выматывало.
Когда я не торчала у плиты, то каталась на водных лыжах или ныряла.

28 сентября 1964 года мне исполнилось 30 лет!
Это было событие, я ушам своим не верила: я перешла в клан зрелых женщин, как во времена Бальзака! Для меня самой ничего не изменилось. Я всматривалась в зеркало, искала то необратимое, что должен был оставить на моем лице возраст. Ничего особенно ужасного я не разглядела. 'Пари-Матч' прислал ко мне одного из своих самых знаменитых репортеров и лучшего фотографа. Меня допросили с пристрастием, выпытали всю подноготную, сфотографировали во всех ракурсах, и событие стало достоянием мировой прессы: 'Б. Б. 30 лет!'
Это был маленький скандал, оскорбление величества.
Секс-киска, секс-бомба, женщина-вамп, неотразимая, взрывоопасная - старела...
Пока эту новость на все лады комментировали газеты всего мира, я спокойно пила шампанское в окружении близких в славном ресторанчике моей подруги Пиколетты в Гассене.
Я получила единственный и самый лучший подарок - осленка по имени Корнишон. А потом 'упаковали лето в картонные коробки, и грустно вспоминать время солнца и песен'. Боб увез меня 'навстречу осени, в город под дождем, я не открыла никому мою печаль, она была со мной, как старый друг'. Всем известные слова этой дивной песни 'Мадраг' лучше всего иллюстрировали состояние моей души.

На Поль-Думере я бродила как неприкаянная, мне было не по себе. Николя и Муся остались у Жака. Мне предстояло уехать на несколько месяцев, у отца ребенку будет лучше, чем в пустом доме. Конечно, кто спорит! Но я чувствовала себя как-то странно, думая об опустевшей квартире за дверью напротив.
Боб по вечерам уходил: ночи напролет он играл в покер почти как профессионал и возвращался на рассвете при больших деньгах или с пустым карманом, в зависимости от везения. Я же прижимала к себе мою маленькую Гуапу: спать одна я не в состоянии и поэтому делила постель с собакой.
Потом меня замучили примерками костюмов для 'Вива, Мария!', я учила мелодии и слова песен, которые должна была петь с Жанной, и, наконец, познакомилась с ней. Она жила на улице Цирка вместе с импресарио, Мишлин Розан, очаровательной женщиной и давней соперницей мамы Ольги, которая присутствовала при встрече. Последовал вежливый обмен общими фразами, умиротворяющие, но эфемерные заверения в дружбе - всё как водится при знакомстве двух священных чудовищ, непримиримых, но исключительно хорошо воспитанных.
Жанна оказалась безыскусной, манерной, душевной, твердокаменной - в общем, такой, как я ее себе представляла, с ее поразительным даром обольщения, за которым ясно виделся характер, выкованный из закаленной стали. Она не показалась мне красивой, но это бы еще полбеды - она была опасной. Мы прорепетировали нашу песню, обняв друг друга за талию, как две девчонки. Мой голос срывался, ее - звучал в полную силу. Она ласково улыбалась мне.
Я понимала, почему мужчины от нее без ума.

В моей почте, которой всё прибавлялось на письменном столе, однажды попалось отчаянное письмо от девочки, которая выкормила из соски ягненка. Ягненок вырос в большого барана по имени Ненетт - хоть он и был мужского пола, - и бедняге со дня на день предстояло отправиться на бойню. Я позвонила этой славной девчушке и велела немедленно привезти Ненетта ко мне в Базош.
Сказано - сделано. Осенним утром Ненетт прибыл в свой новый дом, маленькую овчарню под соломенной крышей, стоявшую среди бескрайних просторов восхитительно вкусной зеленой травы. Я всем сердцем полюбила этого славного барашка, который оказался более ручным, чем самый верный пес. Я впервые узнала, какие это ласковые и преданные животные. Бедному Ненетту было скучно одному, и я велела привезти из Сен-Тропеза одаренного мне на тридцатилетие ослика, чтобы он составил ему компанию.
С тех пор Ненетт и Корнишон были неразлучны.

Поскольку я уезжала далеко и надолго, Боб предложил мне провести Рождество в Бразилии, а уж оттуда отправиться в Мексику. Несколькими днями больше, несколькими днями меньше, в конце концов, почему бы и нет?
Но на сей раз я ехала не на каникулы. Фирма 'Реал', одевавшая меня с головы до ног, преподнесла мне королевский гардерооб. Наряды имелись на любой вкус и на все случаи жизни. Я набила платьями внушительное количество чемоданов. По правде сказать, мне действовал на нервы весь этот скарб, такой громоздкий, но необходимый для исполнения всех ожидавших меня обязанностей.
Гуапа грустила: она чувствовала, что я уезжаю, скулила и ложилась в чемодан, прямо на мои новые платья, а я вытаскивала её оттуда, вопя, что она невоспитанная собака. Я и сама была воспитана не лучше и кидалась на всех, я была на грани срыва, весь этот цирк довел меня до белого каления, мне хотелось одного - остаться дома с моей Гуапой.
Отъезды всегда давались мне тяжело.
Было решено, что в мое отсутствие в Базоше будут сделаны все работы, о которых страшно было и подумать, необходимые дя того, чтобы дом стал комфортабельным. В последний уик-энд мы всё убирали, выносили, освобождали комнаты, превращая мое тёплое, уютное жилище в пустой и заброшенный дом. Я с тоской думала, что вот так же обнажают нас перед тяжелой хирургической операцией. Мне было больно за мой дом. Да еще шел мелкий, холодный декабрьский дождик, и все вокруг выглядело мрачно и наводило на мысли о смерти. Я в последний раз поцеловала Корнишона и Ненетта, которые, в тепле и холе овчарни, похоже, не разделяли моей печали, и с болью в сердце покинула Базош - так уходят на цыпочках из палаты больного.
Потом я простилась со всеми, кого любила: с папой и мамой, Вабулей и Дада, с Гуапой, которая оставалась на попечении мадам Рене. Ехать так ехать. В сопровождении моих десяти чемоданов, Боба и Жики в качестве личного фотографа звезды я отбыла в Рио.
Парик я на этот раз не надела: я должна была выступить в своей роли с открытым забралом.
***
Этот небольшой крюк пошел мне на пользу: в Бразилии было чудесно.
Меня ждали веселые дружки Боба, та же квартира, все такая же грязная, но уже знакомая, Пения, славная толстая негритянка, добродушная и мудрая мамаша всего этого странного семейства. Жоржи Бен, признанный король боса-новы, пришел к нам поиграть на гитаре, чтобы доставить мне удовольствие. Я бегала по антикварным лавкам, мне хотелось сувениров, я покупала статуэтки Девы Марии из разноцветного дерева. Сгибаясь под тяжестью подарков, шляп, корзин, гамаков всех цветов радуги, я выходила на улицы, а знаменитая песня 'Brigitte Bardot, Bardot, Brigitte Bejo, Bejo...' звучала на всех углах. Мужчины и женщины, встречая меня на улице, посылали воздушные поцелуи: 'Oh Brizzi, Brizzi, me gusta tu voze'. Это значило: 'Мы тебя любим'.
Мне хотелось танцевать вместе с ними, кружиться в искрометном вихре их жизнерадостности, затеряться в этой пестрой, улыбчивой толпе. Бразильцы - просто прелесть.
Иногда, когда я размышляю - а это со мной время от времени случается, - я думаю, что могла бы обрести счастье и подлинное равновесие, если бы жила в кибитке, играла на гитаре, ходила босиком, окруженная радостным лаем и визгом моих собак, рядом с мужчиной, который бы пел, танцевал и любил меня. Я была бы странницей, дикаркой, свободной как ветер, останавливалась бы там, где было угодно моей душе, сеяла бы радость на своем пути, живя в ритме смены времен года, шага лошадей и нашей любви, никуда не спеша, смеясь, мечтая и любя.
Это и было бы счастье!

Между тем в один удивительный вечер меня пригласили принять участие в макумбе - тайном обряде заклинания духов.
Бразильцы чрезвычайно суеверны. Они традиционно просят о милости всевозможных языческих богов, которые в их довольно-таки детских представлениях смешались с нашим католическим Богом и святыми. Так, время от времени мы могли с нашего шестого этажа любоваться пляжем Копакабаны, усеянным тысячами свечек: мерцание множества крошечных огоньков добавлялось к мерцанию звезд в небе, и все сливалось в бесконечности молитвы, надежды, обетов или страдания.
Я боюсь всех этих ритуалов, от которых попахивает бесовщиной.
Предпочитаю договариваться с Богом, а не с чертом. Но, с другой стороны, я любопытна - вечная моя двойственность.
И вот группа посвященных из числа друзей увела меня одну: Боба сочли слишком земным. Мне было не по себе. В полной тишине я поднялась по обшарпанной лестнице, потом пробиралась тёмным коридором до маленькой дверцы. После условного стука какая-то тень впустила меня и тут же остановила. Мне пришлось вынести возложение рук на голову, сопровождаемое какими-то кабалистическими словами, омовение святой - или не святой - водой, которую плеснули мне прямо в лицо.
Этим процедурам подвергся каждый из нас. Наконец я вошла в маленькую комнатку, полную людей, бормотавших молитву. Посередине на полу лежала женщина, одержимая демоном. Она корчилась и завывала, распростертая в непристойной позе, как будто отдавалась... Невыносимо было смотреть на этот обряд,свершавшийся здесь, на моих глазах. Мне казалось, будто я присутствую при жертвоприношении, было нестерпимо жарко, я задыхалась. Хотелось бежать отсюда, вырваться из этой чудовищно нездоровой атмосферы. Некоторые потрясали распятиями, другие - странными и страшноватыми статуэтками, изображавшими, видимо, главного бога. Мне стало по-настоящему плохо. Мои друзья это поняли, и, несмотря на скандал, вызванный моим бегством, я ушла. Ноги меня не держали, я легла прямо на тротуар и наконец-то смогла глубоко вздохнуть. В ушах стоял перезвон колокольчиков, перед глазами замелькали какие-то странные мошки, и я потеряла сознание.

На другой день, чтобы забыть весь этот кошмар, наш друг Денис Албанези и его жена Долорес увезли нас на своей яхте на затерянные в океане дикие и необитаемые острова Ангра-дус-Рейс.
Парусное суденышко было маленькое, и мы - восемь человек - с хохотом теснились в единственной каюте. В конце концов я предпочла лечь на палубе. Закутавшись в одеяло, я слушала, как поскрипывает якорь каждый раз, когда яхта покачивается волне, смотрела на мачту, которая, как поднятый вверх палец, указывала мне на звезды, и не узнавала привычных ориентиров моего детства: на месте Полярной звезды был Южный Крест. Крики неведомых мне животных наполняли время от времени ночную тьму, и я блаженствовала.
Я не учла москитов - они вдруг тучей набросились на меня.
Спасайся, кто может! Тревога! Я вскочила и, полуголая, с воплем бросилась в каюту, перебудив всех. Я вся превратилась в сплошную язву, все смеялись при виде моей распухшей физиономии, а я была вне себя.
После нескольких незабываемых дней, которые я прожила, как Робинзон Крузо, на девственной земле, между чистым небом и теплым морем, я стала неузнаваемой от солнечных ожогов, укусов насекомых и соли, иссушившей мои волосы и кожу. Боб решил, что пора отправиться в Бузьюс: несколько дней там необходимы, чтобы вернуть мне мои изначальный вид, прежде чем я приступлю к ожидавшей меня нелегкой работе.
Рождество мы провели в Бузьюсе, у Рамона Авелланеды, аргентинского консула в Бразилии, и его жены Марселлы.
Домик, еще меньше того, что мы снимали в прошлый раз, тоже принадлежал местным рыбакам. Ванной не было. Мы жили, как дикари, в окружении кур, маленьких черных свинок, коз и мух.
Рамон, красивый, нежный и безумно привлекательный мужчина, часами, с ангельским терпением, учил меня играть на гитаре ритмы боса-новы. У него были бархатные глаза и бархатный голос.
В сочельник мы нарядили вместо ёлки пальму - шары, гирлянды и тепло укутанные деды-морозы грустно свисали с веток вместо кокосов. Мы наполнили всевозможными подарками наши туфли - вернее, резиновые шлепанцы и сандалии - и вместо полуночной мессы всей компанией пошли купаться.
Я сохранила странное воспоминание о единственном в моем жизни Рождестве, 'не похожем на другие', о Рождестве наоборот, наперекор всем традициям, с этой жарой и обстановкой, являющей собой полную противоположность всему, что символизирует Рождество. Через несколько дней - я этого почти не осознала -1964 год кончился.
 
счетчик посещений Besucherza sex search
www myspace com counter gratis счетчик сайта
Форум о туризме и активном отдыхе. Общение об активных видах туризма: водный, горный, спелеотуризм, велотуризм. Обсуждение палаток, спальников, рюкзаков, велосипедов Каталог ссылок pma87.com - У нас уже все найдено! Портал HotINDEX: знакомства, товары, хостинг, создание сайта, Интернет-магазин, развлечения, анекдоты, юмор, эротика, погода, курсы валют и многое другое! Каталог сайтов Всего.RUБелый каталог рунета