Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Брижит Бардо. "Инициалы Б.Б." издательство Вагриус, серия "Мой 20 век",1997
Глава XVII
 
XVII
В марте 1961 года я проводила все воскресенья в Базоше, 'у Жики и Анны'. Домишко XVIII века стал моей тихой гаванью, где я обретала покой и простые радости жизни.
В субботу мы с Сэми выезжали сразу после работы и поспевали к обеду. Пахло тушеным мясом, деревней, дымком от камина, попахивало плесенью в нежилой комнате, где мы ночевали, наспех проветренной и протопленной к нашему приезду. Перед тем как мы ложились, Жики наполнял грелку раскаленными углями и согревал ледяные простыни. Мы жили по старинке, без удобств, зато в человеческом тепле, которое стоит - о, еще как! - всех достижений современного комфорта. Шел снег, было бело и холодно, вечером у камелька я предавалась ностальгическим воспоминаниям о 'Мушротте'.
Мы решили переменить обстановку и отправиться туда завтра же. Жики сел за руль моего 'рено' с откидным верхом, но наглухо закрытого. С ним была Анна, а еще - Маша, белая кошечка, которая жила в Базоше; мне подарил ее Жан-Поль Стеже, юный друг животных - с 12 лет он начал непримиримую борьбу за их защиту и подобрал однажды полуживого котенка в канаве в Венсенском лесу. Сэми, Гуапа и я ехали следом в 'симке'.
Автострады не было.
Дороги обледенели; мы остановились на ночь в гостинице в Бург-ан-Бресс. Нас попросили заполнить карточки. Меня никто не узнал... Сэми написал: 'Камилло Гуапа, испанец, танцор', а Жики записался под своим настоящим именем - Гислен Дюссар, - но указал профессию: 'канатоходец'. Мы пришли в восторг от нашей выдумки!
Каково же было наше изумление, когда мы, просматривая местную газету, которую нам принесли на подносе вместе с завтраком, прочли: 'Брижит Бардо провела ночь инкогнито в Бург-ан-Бресс в сопровождении Камилло Гуапа и знаменитого канатоходца Дюссара'. Решительно, нет никакой возможности избавиться от этих липучих как смола идиотов-газетчиков, готовых прославить совершенно незнакомые имена по той единственной причине, что они были связаны с моим. 'Знаменитый канатоходец Дюссар' запомнился нам навсегда. Жики сохранил заметку и даже поместил ее в рамку, гордясь, что его официально признали канатоходцем', - это при том, что у него кружилась голова, когда надо было пройти по подвесному мосту.

Добравшись наконец до места, мы оставили машины на стоянке и, подхватив вещи, кошку и собаку, сели на 'канатку'.
Прибыв наверх, в 'Мушротт', мы просто ошалели от счастья.
Было так красиво, так тихо, мы - единственные постояльцы, вокруг - ни души, ну просто рай! И Анна, и я были азартными игроками в 'крап'. Мы тотчас уселись за столик с колодой карт, а Сэми с Жики тем временем занимались нашим багажом и зверьем.
На следующее утро пробуждение было далеко не столь радостным.
Снежная буря опять отрезала нас от мира, причем на неопределенный срок. Канатная дорога вышла из строя, багажную платформу завалило снегом, податься нам некуда. Я была на грани истерики! Хозяин в тот день, наверно, выслушал больше оскорблений, чем за всю свою жизнь. Уж я не поскупилась на эпитеты.
Я была вне себя, я ни минуты лишней не могла вытерпеть этого нового заточения. Пусть устроят в этом 'Мушротте' тюрьму, а не гостиницу, ишь ты - комнаты с пансионом, день заключения влетает в кругленькую сумму! Да они это нарочно делают, ей-богу, чтобы задержать постояльцев как можно дольше! Не помня себя от ярости, я расплатилась за ночь и решила спуститься пешком.
Кто любит меня - за мной!
Первой на мой призыв откликнулась Гуапа, за ней последовал Сэми с чемоданами. Анна семенила далеко позади: туфельки на каблуках и сумка от 'Шанели' мешали ей идти быстрее. Жики, посадив кошку к себе под пуловер - ее голова торчала на уровне ключиц - и взяв по дорожной сумке в каждую руку, проделал половину пути на пятой точке.
Спускались мы часа два или три, не меньше. Жики был весь в крови: кошка вцеплялась в него всеми когтями при каждом падении. Чемоданы съехали своим ходом, подгоняемые пинками. Мы, насквозь мокрые от снега и пота, были не похожи на людей.
Первое же бистро стало нам пристанищем.
Жики зашел в туалет, разделся донага и вымылся с ног до головы, не обращая внимания на ошеломленную официантку. Я заказала шампанского, чтобы нам взбодриться после пережитых волнений!
Шампанского?!
Кукла-официантка вытаращила на меня круглые глаза. Даже вид голого Жики не произвел на нее такого впечатления, как мой заказ. Да она что, правда не знает, что это такое? Я потребовала хозяина; явился этакий пентюх, в котором не было ничего человеческого, кроме, разве что, удостоверения личности. Его мутные глаза тоже удивленно вытаращились. Решительно, судьба была против нас. Гуапа выпила воды, Маша - молока, а мы - пива, шампанского отсталых горцев!
В тот же вечер мы отправились обратно в Базош. Ехали всю ночь, чтобы не столкнуться с местной прессой, которая опять могла заинтересоваться 'знаменитым канатоходцем Дюссаром' и не менее знаменитым 'танцором Камилло Гуапа'! Наш домик спал под толстой снежной шапкой. Вокруг было тихо и прекрасно. И взбрело же мне в голову куда-то ехать за тем, что было у меня здесь!
Вот она, глупость человеческая!

* * *
Я никогда не проявляла особого интереса к политике.
Но перед Де Голлем я преклонялась, я питала к нему почти дочернее чувство. Под властью этого человека французам жилось спокойно. Он был нашим лидером, нашим отцом. Опытный и компетентный политик, он правил нами мудро и твердой рукой, что позволяло целиком и полностью полагаться на него. У него хватило мужества предоставить независимость Алжиру... Это не всем понравилось! ФНО, ОАС - я уже слышала эти аббревиатуры, они не слишком пугали меня. По-настоящему я осознала серьезность ситуации, только когда апрельским вечером, возвращаясь из Базоша, увидела десятки танков, перегородивших мост Сен-Клу!
Так значит - война!
Это напомнило мне мое детство!
С большим трудом я добралась до авеню Поль-Думере. Сводки новостей по телевидению и радио были самые пессимистичные.
В Париже запахло жареным!
Я решила немедленно уехать в Сен-Тропез с Николя, Мусей, Сэми и Дедеттой. Там, по крайней мере, не было ни танков, ни военных кораблей, все как будто тихо. Было начало весны, 'Мадраг' вновь обретал день ото дня свою тропическую пышность, и я могла бы там жить да радоваться с Капи, который был счастлив, что я приехала, и с Гуапой, которая была счастлива, что у нее снова появился воздыхатель. Так нет же - опять я столкнулась с массой бытовых проблем. Муся дулась из-за того, что я поселила ее с Николя в комнату для гостей, выходящую прямо к морю. Там-де неудобно, сыро, бедный малыш простудится насмерть!
В результате Николя, закутанному, как луковица, не позволялось и носа высунуть наружу... даже когда ласково пригревало солнце, он проводил дни в кроватке, укрытый одеялами.
Я бесилась! Разве так воспитывают детей?
Сэми тем временем дулся, потому что его раздражала Дедетта: она, видите ли, думает только о жратве!.. Что-нибудь вкусненькое на завтрак, блюдо по новому рецепту на обед, отведайте, такого вы никогда не пробовали!
Сэми не любил есть.
Для него еда была необходимостью, а не удовольствием. Он закрывался в нашей спальне и грыз галеты 'Миликаль' - диетическое кушанье для женщин, боящихся располнеть. Дедетта садилась за стол одна - даже Муся отказывалась от ее любимых рагу и считала, что они слишком тяжелы и жирны для Николя. Я же металась между ними, пытаясь сгладить острые углы, пробовала, оценивала, очень нравится, не очень нравится... как же мне это все надоело!
Я оставляла Сэми с его метафизическими проблемами, Дедетту с ее кастрюльками, Мусю с ее претензиями и бежала из собственного дома, надеясь за его стенами найти хоть немного веселья, хоть немного тепла!

Над пустынным еще портом пахло йодом и мокрым деревом; чайки с криком носились вокруг тралов, которые поднимались, полные рыбы. Франсуа из 'Эскинада' и Феликс-Портовый грелись на солнышке, потягивая анисовый ликер. Они говорили с теплым средиземноморским акцентом, они находили меня красивой и смешили до слез своими живописными рассказами. Роже Урбини, компаньон Франсуа, итальянец, искрился жизнерадостностью и юмором, превращая самые серые будни в праздники. Они окликали туристов, называя их 'мамаша' и 'папаша', отчего возникали уморительные ситуации. Или принимались отплясывать ча-ча-ча на набережной и, подхватив первую попавшуюся кумушку, кружили ее в объятиях.
С ними время проходило быстро, и мне было весело.
Когда же я в последний раз смеялась?
Я тащила на себе тяжкий, неподъемный груз, он омрачал мои дни, и я видела только темную сторону жизни. Мне было 26 лет, благодаря чуду из чудес я еще жила - но как же, если вдуматься, мало жила! Мне вдруг захотелось сбросить с себя весь этот незримый, но чересчур тяжелый груз, мешавший мне насладиться самым драгоценным, что было у меня в этом мире - молодостью!
Мои Весы редко бывают в равновесии, меня может в мгновение ока бросить из одной крайности в другую. К чертям пессимизм Сэми, кулинарные изыски Одетты, лупоглазую физиономию Муси и хныканье Николя. Меня увлекла здоровая жизнерадостность моих друзей, опьянила свобода, танцы, смех и джин с тоником. Они обнимали меня за талию, я видела свое отражение в их глазах, и оно мне нравилось. Франсуа был особенно нежен и внимателен ко мне. В конце концов, имею я право пожить немного для себя!

Мои побеги из 'Мадрага' не способствовали мирной жизни. Сэми решил вернуться в Париж, чтобы репетировать пьесу Брехта, которую ему предстояло играть в Театре-студии на Елисейских Полях. Воспользовавшись его отъездом, я отправила домой Мусю, Николя и Одетту. Уф-ф!
На смену им заступили Кристина и Роже Анен.
Дом снова стал таким, каким я его любила.
С Франсуа мы теперь не расставались...
Он чудесно ладил с Кристиной и Роже: ее смешил до слез, а с ним состязался в рассказывании забавных историй, причем Роже говорил с алжирским акцентом, а Франсуа - с марсельским. Я купалась в безмятежном блаженстве, ничем больше не занимаясь. Франсуа освободил меня от всех забот. У него был опыт в приготовлении прекрасных обедов, веселых вечеринок, все он делал с отменным вкусом. Стояла дивная погода, и я забывала Сэми с его нравственными терзаниями в объятиях Франсуа - этот мужчина, шестнадцатью годами старше меня, наконец-то подставил мне надежное плечо, о котором я так мечтала.
После ужина мы все отправлялись в 'Эскинад', ночное кабаре, которое держали Франсуа и Роже Урбини, лучшее в Сен-Тропезе. Там мы танцевали до упаду, смеялись, флиртовали. Кристина была счастлива, видя меня в такой прекрасной форме.
В июне я должна была начать сниматься в фильме, продюсером которого была она, а режиссером Луи Маль. Картина называлась 'Частная жизнь' - собственно, это была моя жизнь, представленная в виде романа под кинематографическим соусом. Кристина очень рассчитывала на успех этого фильма, чтобы заявить о себе как о продюсере.
'Истина' стремительно возвела меня в ранг настоящей трагедийной актрисы. Но следующая моя картина, 'Отпустив поводья', своей серостью и пошлостью тормозила мой взлет к вершинам славы.
Кристина для своего фильма припасла сильный козырь: мужчиной моей жизни должен был стать Марчелло Мастроянни, звезда итальянского кино. Но у меня еще был контракт на начало мая: мне впервые предстояло встретиться с Аленом Делоном в одной из новелл 'Знаменитых любовных историй', которые ставил Мишель Буарон. Новелла называлась 'Агнес Бернауэр'.

* * *
Я поручила Капи и 'Мадраг' Жики и Анне, в очередной раз проклиная злосчастное ремесло актрисы, которое вечно заставляло меня покидать домашний очаг, чтобы зарабатывать на свою собачью жизнь!
Мы выехали на машинах в сумерки. Кристина и Роже - впереди, в их американском автомобиле с откидным верхом, мы с Франсуа и Гуапой - следом в его 'ягуаре'.
Наше путешествие было прекрасным сном.
В Авиньоне мы остановились поужинать. По радио передавали зажигательную мелодию ча-ча-ча. Мы поставили приемники в наших машинах на стерео и принялись танцевать прямо на площади, а посетители ресторана смотрели на нас и улыбались. Было тепло, хорошо, и мы от души веселились. Если меня и узнали, то я этого не заметила... и это тоже было приятно! Остаток пути мы продолжали в том же духе. Пользуйся, детка, пользуйся, пока можешь!!!
Мы приехали в Париж; мне было тяжело расставаться с Франсуа у дома на Поль-Думере. Он тоже помрачнел. Любовь на каникулах - самая прекрасная, как поется в песне. Я вернулась к Сэми, поглощенному Брехтом и 'Городскими джунглями'. Он не мог говорить ни о чем, кроме этого шедевра, который ставил Антуан Бурсейе на Елисейских Полях, с ним в главной роли. Я слушала вполуха, думая о другом, и мне ужасно хотелось чаю с молоком после шампанского, которым мы накачивались на каждой остановке.
Николя, увидев меня, заревел. Муся тщательно закутала его, боясь рецидива ангины. Мала, как всегда, выложила мне гору счетов, хлопот и забот, накопившихся с моего отъезда.
У новой горничной в глазах было ума столько же, сколько у коровы, которая глядит на проходящий поезд! Хорошо, что со мной не было Кристины, она бы тотчас заставила, меня указать ей на дверь... чего бы корова уж точно не пережила.
Я с тоской думала о ча-ча-ча, о ночах в 'Эскинаде', о глазах Франсуа, прищуренных, с тяжелыми веками, как у коккера, полных нежности, искрометного юмора, любви. Надо было быстро приходить в себя. Меня ждали 'Знаменитые любовные истории', Агнес Бернауэр и Ален Делон.

Танина Отре, моя верная художница по костюмам, знала все мои размеры, но дивные средневековые платья надо было примерить хотя бы один раз. Эскизы декораций и костюмов делал Жорж Вакевич. Он был до того талантлив, что я сохранила эскизы - так же, как и те, что остались от 'Женщины и паяца', - и они до сих пор у меня, оправленные в рамки, их чтут как дорогие реликвии.
Мои съемки продолжались неделю. Фильм состоял из новелл, я блистала в нем вместе с другими замечательными актерами. Кроме Алена Делона, были приглашены Пьер Брассёр, Жан-Клод Бриали, Сюзанна Флон, Мишель Эчеверри, Жак Дюмениль. В других новеллах - Бельмондо, Дани Робен, Филипп Нуаре, Симона Синьоре, Пьер Ванек, Франсуа Местр, Эдвиж Фейер, Анни Жирардо, Мари Лафоре.
Всегда труднее справиться с небольшой ролью, если еще при этом приходится соперничать с другими актерами, так непохожими на тебя, чем играть без конкурентов роль, которая может быть очень большой, однако допускает некоторые слабости.

В первый съемочный день, приехав на Булонскую студию, я немного нервничала. Непричесанная, на носу - темные очки, в руке - сумочка. Я как всегда опаздывала, бежала через вестибюль и вдруг на кого-то наткнулась.
'Извините!' - и я чуть не упала в обморок! Это был Жан-Луи, я не видела его с тех пор, как... с тех пор... в общем, после нашего разрыва.
- Как поживаешь?
- Хорошо.
- Ты снимаешься здесь?
- Да.
- А, ну ладно, до свидания.
- Да, до свидания...
Я повторяла про себя: 'до свидания', 'свидание', 'наше свидание', и эти слова рифмовались у меня с 'ожиданием' и 'страданием'.
Как сомнамбула, я поднялась по лестнице.
Я так его любила, и теперь еще любила, но не смогла ему этого сказать, я была слишком взволнована, я спешила, он тоже. И потом, я была такая страшная в этих очках, даже не подмазанная. Это произошло в мае 1961 года.
Больше я его никогда, никогда не видела.
В растрепанных чувствах я вошла в свою уборную, полную цветов от режиссера, от съемочной группы, от партнера, от Дедетты - маленькая роза в стаканчике для грима и т. д. Я рассказала девочкам, что со мной случилось.
- Я видела Жана-Луи.
-!!!
- Я сама не своя, у меня был такой дурацкий вид, и я говорила банальности!
- ???
Моя реакция их огорошила. Я не могла выбросить из головы Жана-Луи, в то время как собиралась сниматься с Делоном и жила с Сэми Фрейем!

Делон раздражал меня донельзя.
Надо сказать, что в то время он был невыносим: на съемках думал только о своих голубых глазах, о своем орудии любви и вовсе не думал о партнерше. Позади его я видела лиловые глаза, дивной красоты лицо, великолепное тело, принадлежавшие Пьеру Массими, который играл роль его оруженосца. Ален в любовных сценах никогда не смотрел на меня, он смотрел на софит, стоявший за моей спиной, чтобы подчеркнуть голубизну своих глаз. Я делала то же самое - говорила слова любви, глядя через плечо Делона в глаза Пьера Массими, читая в них ответную страсть.
Это было потрясающе!
Делон объяснялся в любви прожектору, я - его оруженосцу! И кто-то еще удивляется, что новелла не удалась! Если бы на место Делона поставили Пьера Массими, в нашу любовь можно было бы поверить!
Если бы на мое место поставили фонарь - тоже можно было бы поверить.
Коктейль Делон-Бардо получился невыразительным!
Жаль, потому что сегодня я считаю Алена Делона одним из самых красивых и самых правдивых французских актеров, одним из тех, кто способен занять место Габена и других великих. Его талант неоспорим, его наружность изменилась с годами, как и характер, он стал мужественнее, похорошел. Когда я думаю о нынешних героях-любовниках, то благодарю небо, что больше не снимаюсь.

* * *
Покончив со 'Знаменитыми любовными историями', я уложила чемоданы, чтобы ехать в Женеву, где мы должны были начать 'Частную жизнь'. Я терпеть не могу путешествовать - и всю свою жизнь вынуждена говорить 'до свидания' тем, кого люблю, садиться в самолет, в общем, выдирать себя с корнем из родной почвы.
Кристина, моя лапочка, хитрая бестия, сняла для нас на берегу озера великолепный дом, принадлежавший Петеру Нотцу, которого мы называли 'месье шоколад с орешками', хотя он не имел никого отношения к прославленной марке. Это был швейцарский плейбой, медлительный во всем, что типично для этого понятия.

Луи Маль когда-то ходил в воздыхателях моей сестры Мижану и не успел еще остыть от объятий Жанны Моро - он был одним из ее любовников во время съемок фильма с таким же названием.
Этот фильм обскакал меня на фестивале 1958 года в Венеции. В общем, я оказалась среди старых знакомых. Луи Маль был холоден и исполнен нежности. Он стыдился выказывать свои чувства и прятал их под толстым панцирем сдержанности, который делал его неуязвимым.
Поначалу мы с ним не очень ладили.
Я - горячая, непосредственная, вся как на ладони, что на уме, то и на языке, - столкнулась с человеком вдумчивым, методичным, который пресекал всякую импровизацию, всякий порыв и добивался действий продуманных, взвешенных, отрепетированных, черт бы их побрал! Наше с Луи Малем несходство характеров трудно было преодолеть.
По вечерам я возвращалась с Кристиной на нашу роскошную виллу над озером и горько плакала. Еще толком не начали, а я была уже сыта по горло. Этот тип оказался полной противоположностью моему представлению о режиссере, который мне нужен. Опять я буду ни на что не похожа!
И вот тут-то Кристина преподнесла мне сюрприз.
Придя однажды вечером, как всегда в унынии, я кое-кого застала в гостиной. Это был Франсуа! С ним ко мне вернулись радость жизни, веселый смех, глаза коккера, находившие меня красивой, тепло Сен-Тропеза, уморительные шутки, надежная рука, обнимавшая мои плечи.
Ах, Франсуа! Какое это было счастье - увидеть тебя в тот вечер! Дом стал прекрасным - раньше я этого просто не замечала; я вдруг обнаружила, как ласково лижет вода озера мои ноги, как хороша полная луна над головой. Как ни в чем не бывало, я отвечала на звонки Сэми из комнаты Кристины! Я обманывала вас обоих, но делала это не со зла, я просто решила быть счастливой. Непрочное, недолговечное счастье, да, наверно, но все же это было счастье!
Назавтра я снималась поздно вечером с Мастроянни, Урсулой Кублер и Дирком Сандерсом. Мы выходили из пиццерии с пакетами всякой снеди, собираясь с друзьями на пикник. И вдруг - хлоп! - посреди съемки в трех сантиметрах от моей головы падает горшок с геранью. А потом поднялось настоящее 'народное возмущение': в нас швыряли помидорами, старыми ящиками, банками с водой.
Со всех сторон неслось: 'Убирайся во Францию, шлюха!
Пусть дома творит свои мерзости!
Оставь Швейцарию в покое!
Чтоб она сдохла!
На помойку эти помои!
Пусть уж тогда откроют дома терпимости, чтоб она там снималась!'
Я даже не сразу поняла, что все эти цветистые речи адресованы мне. Всевозможные метательные снаряды летели прямо в меня. Я вдруг почувствовала, как чья-то рука схватила меня и потащила в тень, подальше от камеры, туда, где гроздьями висели зрители, зеваки, желающие поглазеть.
Это был Франсуа! Он втолкнул меня в машину, и вскоре я оказалась в тишине нашего дома на берегу озера. Я ничего не понимала. Что я такого сделала? Я работала, больше ничего!
Я думала, что умру...
За что меня так ненавидят?
Почему называют шлюхой?
Чтобы мне опять захотелось бежать, умереть?
Мои слабенькие нервы в очередной раз сдали. Я безудержно рыдала над глубоким озером в глубоком отчаянии.
Кристина вернулась сама не своя. За ней приехал Луи Маль, он был в ужасе! Меня как будто избили - не тело избили, а душу. Да что же я сделала людям, почему они так ненавидят меня? Я была собой, и только. Я никогда не лицемерила, никем не прикидывалась, никого не обманывала! Меня усыпили с помощью таблеток и уколов, которые срочно вызванный врач с наслаждением всадил в мои ягодицы. Мой зад, международный секс-символ, даже для швейцарского эскулапа-тугодума представил собой не только мягкое место для опорожнения шприцев.
Я оправилась: у меня все всегда заживает быстро.

Мы вернулись в Париж и продолжали съемки в павильоне, на студии 'Сен-Морис'. Был июль, погода стояла теплая и солнечная, я мечтала о 'Мадраге', о море и южных закатах. 8 часов - подъем, 9 часов - отъезд на студию, 10 часов - прибытие; далее: гримироваться, одеваться, трепаться - три кита, на которых держится кино, - до полудня; полдень - готовность номер один к съемке, 19.30 - конец съемки, 20.30 - прибытие домой. Итог - двенадцать часов жизни каждый день я отдаю фильму!
Я приезжала домой без сил, падая от усталости.
И подумать только, что мне завидовали! Ну конечно, я же 'снималась в кино'. А что делали тем временем задницы, которые не были международными секс-символами? Они покрывались золотистым загаром на солнышке, плавали в соленой водичке, которую я обожаю, их любили мужчины - у всех были каникулы!
А я - я снималась в кино!
Никаких каникул! Двенадцатичасовой рабочий день, в субботу тоже, и в августе не легче, один черт!
Звездам со скандальной репутацией лета не полагается.
Моя роль была написана 'под меня', но на самом деле это была не я. Меня порой всю переворачивало от стыда, когда приходилось играть какое-то драматическое событие из моей жизни. В фильме от меня было все, что лежит на поверхности. Не было глубины, вопроса 'почему?', метаний, подлинного страдания.
Одним из последних в Париже снимался эпизод в лифте, на авеню Эйлау - воспроизведение подлинной кошмарной сцены в клинике Пасси. В 6 часов утра какая-то служанка, вооруженная щетками и совками, пытается, узнав меня, выцарапать мне глаза, оскорбляет, называет шлюхой и потаскухой. Круто!

Я была счастлива снова увидеть Сэми.
Это может показаться глупым, но он был неотъемлемой частью меня. Франсуа остался прекрасным воспоминанием из определенного образа жизни. Сэми должен был вскоре сниматься с Милен Демонжо на Лазурном берегу, а мне предстояло в августе заканчивать 'Частную жизнь' в Сполето! Не успели мы снова встретиться, как уже приходилось расставаться. Думаю, всем понятно, почему браки актеров недолговечны!
Итак, опять чемоданы, опять прощания, опять самолет. Место назначения - Сполето, Италия. Сполето - прелестная деревенька, обнесенная крепостной стеной, в самом сердце Италии, - она может напомнить вам Раматюэль в департаменте Вар или любую другую из французских деревень, которые убереглись от застройщиков и сохранили свой первозданный облик в неприкосновенности с XVII века.
В Сполето, как во всех старых деревнях, есть площадь. Вокруг площади - устремленные вверх дома, такие же, какими они были прежде, немного похожие на рыбацкие домики Сен-Тропеза. Один из них, самый красивый, принадлежал другу Луи Маля, Джанкарло Менотти, который предоставил его нам на время съемок. Луи Маль занял первый этаж и второй. Мы с Кристиной делили третий. Наверху была еще маленькая терраса, крытая черепицей и увитая бугенвилиями.
Все было красиво, как в сказке!
Я спала в гостиной, уступив спальню Кристине. Ванная у нас была одна на двоих. Под нами Луи Маль разместил своих многочисленных друзей, своих жен или невест, кому как больше нравится! Нас это не касалось. Внизу всегда царила веселая суета, а наш этаж был каким-то ненужным промежуточным этапом чужого праздника.
В красивом доме, днем и ночью окруженном 'папарацци' я жила как в заточении, и мне захотелось поучаствовать в веселой жизни Лулу и его друзей. Однажды я вместе с Кристиной поднялась на террасу. Там были гитаристы, Антуан Робло, большой друг Луи Маля, Клод Дави, занимающийся связями с прессой, Марчелло Мастроянни, Жан-Поль Раппено, автор сценария, какая-то женщина, очень красивая и неразговорчивая, судя по всему, 'та самая' на сегодняшний день. Были спагетти, такие, как я люблю, а мне хотелось есть. Светили звезды, было тепло, и я чувствовала себя почти счастливой, как вдруг со всех крыш окрестных домов нас ослепили тысячи фотовспышек.
Это была война. Холодная война, беспощадная, в которой мы были безоружны. Вспышки полыхали, как зарницы предгрозовым вечером. Луи Маль вежливо, но твердо попросил меня спуститься 'к себе'.
Меня выпроваживали, отправляли назад, к моему одиночеству.
Причиной всей этой суматохи была я. Я испортила им вечер своим присутствием - а ведь я держалась такой скромницей, такой тихоней. Ничего не поделаешь, пришлось смириться с положением вещей. Вечерами, после съемок, 'они' всей гурьбой отправлялись в какую-нибудь тратторию, где было уютно и прохладно, и проводили приятный вечер за кьянти, спагетти и неаполитанскими песнями, а я тем временем пережевывала свою обиду и холодную куриную ножку за двойными шторами, запертая на все замки на третьем этаже дома Джанкарло Менотти.
Этот случай подсказал Луи Малю идею концовки фильма. Взаперти, за наглухо задернутыми шторами, я коротаю время в 'нашей' комнате, открывая дверь только лучшему другу, Антуану Робло. Марчелло Мастроянни ставит 'Катарину Хайльброннскую' Клейста; спектакль будет играться на площади Сполето, на которую мне в фильме нельзя выйти, как и в жизни. В вечер премьеры, желая во что бы то ни стало быть причастной к творению любимого человека, я пробираюсь на крышу, чтобы посмотреть. Меня видит Антуан Робло, наш друг-фотограф; он нажимает на вспышку, на мгновение ослепляет меня, и я теряю равновесие. Долго, бесконечно долго я падаю в пустоту под дивные звуки 'Реквиема' Верди. Некоторые считают, что для моей героини это был единственный выход. Для меня тоже.
Как странно было столкнуться с истиной, от которой я хотела бежать навсегда. Смерть - она была мне так знакома, я сама звала ее, смотрела ей в лицо, она влекла меня и пугала и виделась мне единственной возможностью бежать от моих проблем, от моих страхов, от самой жизни.
Что такое эта жизнь?
Череда скандалов, любовников, фильмов. Только смерть могла дать мне безмятежный покой, в котором я так нуждалась! Очень долго я в это верила. Я всегда носила с собой тюбики со снотворным, зная, что смогу воспользоваться ими 'в случае несчастья'. Это давало мне силы. Если я не выдержу больше - у меня есть возможность бегства.

* * *
Гораздо позже, после многих неудавшихся попыток к бегству, я нашла другой, совсем другой образ жизни, который примирил меня с ней: я облегчаю страдания тех, кому неизмеримо хуже, чем нам, - животных. Но об этом мы еше поговорим.

А пока, в Сполето, я жила узницей. Заточение - это очень тяжко, особенно если единственное твое преступление - громкая слава. К Кристине приехал Роже Анен, Луи Маль ворковал со своей невестой. А я одна, всеми брошенная, тосковала, валяясь на своем диване в гостиной.
По воскресеньям съемок не было.
Это день Господень, день отдыха. Самый томительный день для меня. В другие дни я снималась, работала, виделась с людьми, меня, конечно, фотографировали, но, в конце концов, мне платили за это! Пусть они мне надоели, осточертели, достали, но я была на виду, я снималась, и приходилось все это терпеть.
Но в воскресенье!
Все уходили на озеро... купаться.
А я ползком выбиралась на террасу и, прижавшись к стене, позволяла себе чуть-чуть позагорать. Вскоре жара и голод начинали меня донимать. Одна в большом доме, я принимала холодный душ, пошарив в холодильнике, жевала холодные макароны с сыром. Время тянулось бесконечно.
В один из воскресных дней я не выдержала и решила пойти с Роже и Кристиной на озеро - искупаться, развеяться, пожить, наконец, как все. Я замаскировалась: косынка, очки Кристины, старая шаль, старая юбка сделали меня похожей на итальянскую служаночку. Никто не заметил, как я вышла из дома, как села в машину. Я нарочно сутулилась. Радость переполняла меня. Свободна, СВОБОДНА, наконец-то свободна, я смогу провести воскресенье НА СВОБОДЕ! На берегу озера я отшвырнула свой маскарадный наряд и, оставшись в бикини, растянулась на прохладной траве.
Мы были счастливы - Роже, Кристина и я.
Они - своей любовью, я - своим покоем. Я купалась. Они тоже. Я обсыхала на берегу, как вдруг услышала плеск весел. Мне было так хорошо, что я не сразу поняла, что происходит. Десант 'папарацци' высадился и оккупировал берег в мгновение ока.
Меня топтали ногами! Я вопила!
Роже Анен дрался с тремя молодчиками, защищая Кристину - ее тоже затоптали. Я осталась одна. Как хочешь, так и спасайся.
Это был кошмар.
Я вскочила на ноги, и два стоявших на мне фотографа полетели в озеро. Потом, схватившись за ремень какого-то аппарата, я инялась размахивать им, как палицей, нанося удары наугад во все стороны, по лицу, по руке, по ноге, по голове... Одного фотографа, обвешанного аппаратурой, я столкнула в воду.
В общем, панику в их рядах я посеяла.
Но телеобъективы-то работали, и мне их было не достать! Роже упал в озеро, сцепившись с одним из фотографов, Кристина истошно вопила на берегу. Я думала только об одном - как бы смыться.
Какая же это была мерзость!
Нас окружили, обложили, не давали нам добраться до машины, я была у них в руках, они догнали меня, повалили, опять затоптали, изнасиловали в моральном смысле слова. В меня плевали, били ногами в лицо, я отбивалась как могла кулаками и коленями, потом, обессилев, упала лицом в землю.

* * *
Я оправилась: на мне все заживает как на собаке.
Кристина позвонила Ольге. Ольга позвонила Сэми. Сэми приехал.
Он разделил мое заточение, наша любовь сделала его добровольным. Мы совсем не видели Сполето, только, как слепые, слышали колокольный звон и бой часов, крики ласточек на закате, гомон толпы, теснившейся у дверей дома Менотти, ночную тишину, в которой пробуждались цикады и кузнечики.
Кончался август, пришел конец и моей каторге. Я села в машину и вместе с Сэми навсегда покинула Сполето рано утром, с первым лучами рассвета, когда люди еще спят - мне всегда казалось, что именно в эти часы все имеют равное право на жизнь. Я походила в этом на зверей - диких и пугливых.
Путешествие через всю Италию стало еще одним непреодолимым испытанием.
Мои нервы были на пределе. Телеобъективы виделись мне повсюду.
Остановиться где-нибудь, чтобы поесть или освежиться, было невозможно. Шумная, крикливая, потная, любопытная, праздная толпа заполоняла все. Стоило машине замедлить ход, мне казалось, будто меня ощупывают глазами, узнают. Не выдержав, мы поехали через Швейцарию. Там было тише, прохладнее и спокойнее. Мы заночевали в Бригге, в маленьком шале среди альпийских лугов; здесь только коровы смотрели на нас своими большими добрыми глазами, дружелюбно позвякивая колокольчиками.
Я с удовольствием осталась бы на всю жизнь в этом маленьком раю, где холмы пестрели горными цветами, где тишину можно было слушать с благоговением, где деревянные стены в доме пахли свежей смолой, перина походила на большой мягкий живот, а сыр был такой свежий, что от него еще пахло коровой или овечкой.

Приехав в Сен-Тропез, я была счастлива снова увидеть Капи и Гуапу, а также Жики и Анну, которые проводили каникулы на Лазурном берегу.
Но мой дом был окружен телеобъективами. Страхи снова одолели меня. Каждое мое движение отслеживали, фотографировали, препарировали. Сколько можно? Я выплатила положенную дань фотографиями, съемками, интервью, мне надо было снять напря┐жение и немного отдохнуть, а меня лишали такой возможности.
Почти год назад я хотела умереть, уйти от всего этого, - и вот вернулась к исходной точке, затравленная охотниками за сенсацией. Я вздрагивала, стоило шелохнуться листу на ветке, бежала от малейшего шороха, принюхивалась, как зверек, всматривалась - не маячит ли поблизости что-то хоть отдаленно походящее на фотоаппарат. Мои нервы были напряжены до предела. Я жила затворницей, никуда не выходила - ни в рестораны, ни в ночные клубы.
Я снова впала в депрессию.
Однажды я загорала, свернувшись клубком в уголке между воротами и причалом, где меня не было видно, и вдруг заметила в воде презабавную американку, которая плыла, толкая перед собой деревянный ящик. Я решила, что это американка, потому что на голове у нее красовалась пестрая купальная шапочка, на которой были изображены все существующие на свете цветы - только американки способны напялить на себя такое.
'Это мне', - смеясь, заметил Жики.
Анна и Сэми спали на солнышке. Я еще глубже забилась в угол, мельком подумав, почему эта курортница купается с ящиком и что это она плывет прямо на нас. Собаки яростно залаяли, и вдруг американка встала на ноги, в одно мгновение вытащила из ящика фотоаппарат и общелкала меня в упор суперпрофессиональным объективом.
Поздно, я попалась в собственном убежище, зажатая в угол. Жики молнией метнулся, заслонив меня и осыпая американку отборной руганью, а та сняла свой шутовской колпак - и мы узнали Жоржа Калаэдита, одного из самых опасных фоторепортеров желтой прессы.
Ловко, ничего не скажешь.
В своей работе он проявил поистине дьявольскую фантазию. Они с Жики хохотали как безумные: выдумка казалась им очень смешной. Но я не смеялась. Опять меня затравили, загнали в логово, как дикого зверя, не давая ни минуты отдыха. Для них это стало игрой. Ну-ка, кто сумеет? Кто продаст за бешеные деньги ничем не примечательный снимок несчастной молодой женщины, съежившейся в самом укромном уголке прелестного дома?
Да чем же я провинилась перед Господом Богом, что он так меня наказывает? Наверно, то же самое думают животные, когда их убивают на сафари или ловят живыми, чтобы пополнять зоопарки.
Чем они провинились перед Господом Богом?
Но они-то платят дань человеку своей жизнью или своей навсегда утраченной свободой... Какой позор - так жестоко карать животных, вся вина которых состоит в том, что они редкие, дикие и свободные.
Когда фотографы давали мне относительную передышку, меня одолевала публика, люди. Они влезали на ограду, совали нос в ворота, запросто заходили со стороны моря, часами несли вахту у причала. Некоторые даже ухитрялись забраться на крышу виллы 'Мадраг'.
Сколько раз, на грани истерики, я вызывала полицию! Я заставала гостей у себя в ванной, в гостиной, на качелях в саду или просто расположившихся в шезлонгах на берегу. 'Пляж - не ваша собственность' - вот что обычно отвечали мне эти кретины, когда я орала, пытаясь их выгнать.
- Пляж, может быть, и нет, но моя ванна, мой диван, мебель в моем саду - это моя собственность! Убирайтесь отсюда, сволочи!
- Пойдем, Робер (или Марсель), ну их, ишь, раскомандовалась.
Чтобы кретины убрались, требовались пинки ногой под зад, струя воды из шланга или половая щетка! Судите сами, в каком состоянии я была после таких баталий! Полицейские ходили вокруг дома, чтобы защитить меня.

Однажды Жики в половине третьего открыл ворота, чтобы пойти прогуляться. Прямо за воротами стоял огромный автобус, набитый немцами. Ничего не понимавшего Жики тотчас со всех сторон обступили туристы.
- Ах-х! Наконец-то фи откривайт, ми уше час штём экскурсии фтом Пришит Пардотт.
Ошарашенному Жики стоило немалого труда не дать им войти. Он быстренько запер ворота и попытался разобраться, в чем дело. Это была якобы экскурсия от Средиземноморского клуба. Билеты с корешками действительно были напечатаны на бланках Клуба. Жики, вне себя от ярости, позвонил в Клуб и обругал их последними словами. Увы! У них украли билетную книжку, и негодяй, продавший за бешеные деньги экскурсию в 'Мадраг' группе немецких туристов, скрылся в неизвестном на┐правлении.
Еще как-то раз целый пансионат юных девиц оккупировал соседний пляж. Девицы лезли на деревья, совали носы в каждую щель и канючили: 'Мы хотим посмотреть на нее, мы так хотим посмотреть. Ах! Посмотреть бы, хоть одним глазком!!!' Жики, выведенный из себя постоянными вторжениями, крикнул им:
- Ну что, правда хотите посмотреть?
- Да, да! Хотим посмотреть, хотим посмотреть...
Тогда Жики спустил плавки, показал им свою штучку и сказал:
- Ну, посмотрели? А теперь катитесь отсюда, чтоб я вас больше не видел, идиотки сопливые!

Мое терпение лопнуло, и однажды, окруженная со всех сторон, я решила, что буду защищаться, как могу. Я взяла ящик петард для фейерверка и бросала их всякий раз, стоило мне увидеть мелькнувшую тень, чью-то ногу, фотоаппарат, нос, голову, руку. Это отлично подействовало. Взрывы петард было не отличить от ружейных выстрелов. Но эта война совершенно меня вымотала. Не для того я купила 'Мадраг', чтобы играть в Форт-Шаброль.
Жики, считая, что любой спорт - лучшее лекарство от депрессии, продемонстрировал мне, как здорово катается Анна на одной водной лыже. Я была просто заворожена. Когда они отчаливали, и она вставала из волн, как морская богиня, я не верила своим глазам!
Мне тоже захотелось попробовать. Мой большой недостаток состоит в том, что я всегда все хочу делать так же хорошо, как другие, даже лучше. Я не успокоилась, пока не попыталась, в восемь часов вечера, когда бухта наконец опустела, встать на водные лыжи. Жики надел на меня для начала две. Ноги разъезжались, я орала, торчали только концы лыж, моя голова ушла пол воду, я захлебывалась. Потом меня поддерживали под руки на глубине в двадцать сантиметров; катер тронулся, лыжи разъехались; хоть я и сохранила гибкость балерины, но такого четвертования не выдержала - я беспомощно барахталась в воде, несколько раз получила лыжей по голове и провалилась в черную бездну.
Я рвала и метала.
Конечно, Анна училась этому все лето, пока я работала, но все-таки! Если она катается на одной лыже, значит, и я должна прокатиться на одной! Никогда еще бухта Канубье не слыхала такого изобилия ругательств! Жики, управляя катером, на меня 'бездарной засранкой'. Я, из воды, пытаясь поймать ускользающую лыжу, на чем свет стоит поносила его таланты рулевого, его методы обучения, его самого, его семью, предков и потомков до седьмого колена.
Короче говоря, бранились мы, как извозчики!
Моей гордости был нанесен чувствительный удар!
Но все это время я не думала о телеобъективах и репортерах, чего и добивался Жики. Я должна прокатиться на одной лыже - и пропади все пропадом! Я нахлебалась воды на всю оставшуюся жизнь. Я наговорила Жики кучу мерзостей! Он в долгу не оставался! Наконец, через неделю я сумела принять вертикальное положение, но так испугалась, что разжала руки!..
На другой день я попыталась опять, под свой привычный запас ругани, и на этот раз рук не разжала! Я сделала круг в бухте, оцепенев от страха - но я стояла на одной лыже и скользила в кильватере. В следующие дни я научилась выходить из кильватера; я была вся как деревянная и из-за этого падала тысячу раз. Потом, наконец научившись сгибать колени перед встречной волной, я заскользила вправо и влево, совсем как Анна! Это был счастливейший день.

Я вернулась в Париж, проклиная свою судьбу и фильм, съемки которого должны были начаться в первые дни 1962 года - 'Отдых воина'. Сэми уже играл 'В городских джунглях' Брехта на Елисейских Полях. На премьере я не была, но потом не раз приходила посмотреть на него и поаплодировать из-за кулис или из литерной ложи в те вечера, когда она пустовала.

* * *

Со мной случилось нечто невероятное.
Я получила письмо. Привожу его текст полностью:
'Настанет день, когда все французы, от Дюнкерка до Таманрассета, воссоединившись, вновь обретут радость жизни'.
В этой цитате из выступления генерала армии Рауля Салана, главнокомандующего ОАС, 21 сентября 1961 на волнах 'Радио-Франс' - суть борьбы, которую мы ведем против власти господина Де Голля, представляющей собой последний этап перед захватом страны коммунистами.
ОАС - последний шанс Франции. Это наш оплот против коллективизма; она сражается одновременно на нескольких фронтах: против государственной власти, против коммунистов и против фронта национального освобождения. Ее мощь растет день ото дня, но необходимы большие жертвы: ежедневно люди отдают нашему делу свои жизни.
Наша задача нелегка. Нам нужна поддержка всех французов.
В связи с вышеизложенным ОАС постановила, учитывая Ваше материальное положение - актриса, дочь Луи Бардо, члена правления 'Сосиете', - взыскать с Вас сумму в 50000 новых франков. Инструкции по поводу передачи указанной суммы будут Вам сообщены позднее. Просим Вас иметь в виду, что со дня получения настоящего письма Вы должны быть готовы вручить указанную сумму лицу, которое представится от имени господина Жана Франка.
Предупреждаем Вас, что:
1) Указанная сумма будет учтена и возмещена Вам при первой же возможности.
2) Невыполнение данного распоряжения повлечет за собой действия со стороны специальных подразделений ОАС.
От имени и по поручению генерала армии Рауля Салона, главно командующего ОАС - Ж. Ленуар, начальник финансовой службы. 12 ноября 1961'.
Я остолбенела!
Как? У меня вымогают деньги? В животе заныло! Я не знала, что делать! Это было очень опасно. Я уже слышала о взрывах' квартирах Франсуазы Жиру и Мишеля Друа, которые не дали положительного ответа на призыв Салана. Я все рассказала родителям.
Разыгралась драма, настоящий катаклизм.
Папа немедленно позвонил в полицию и потребовал обеспечить мою безопасность. Мама раздобыла фальшивый паспорт для Николя и отправила малыша с Мусей в Швейцарию! Для меня это проблемы не решило. Я осталась одна на Поль-Думере, где было взрывоопасно в прямом смысле слова. Полиция вежливо послала нас подальше! Они завалены подобными просьбами. Обращайтесь к частным детективам.
Тем временем весь дом на Поль-Думере умирал от страха.
Но не в моем характере было склонять голову.
Вот и на этот раз я решила дать отпор. Филипп Грумбах, муж Лилу Маркан, близкой подруги Вадима, был главным редактором 'Экспресса'. Я позвонила ему, объяснила, в чем дело, и попросила предоставить две страницы газеты для открытого ответного письма Салану и его мозговому тресту. Он согласился. В то время для этого требовалось известное мужество. Вот что я написала:
'Господин главный редактор!
Посылаю Вам письмо, полученное мною от ОАС. Я передаю его в Ваши руки, чтобы Вы использовали его наилучшим образом в Вашей борьбе против этой организации.
Сообщаю Вам также, что я, через моих адвокатов, подала жалобу на попытку шантажа и вымогательства. Я убеждена, что авторы подобных писем и те, кто за ними стоит, будут быстро обезврежены, если натолкнутся на решительный и сделанный достоянием гласности отказ со стороны всех людей, которых они пытаются запугать своими угрозами и покушениями.
Лично я не пойду ни на какие уступки, потому что не хочу жить в нацистской стране.
Примите, господин главный редактор, заверения в моем искреннем уважении.
Брижит Бардо'
Комментарий 'Экспресса':
'Брижит Бардо получила письмо от ОАС.
На письме стоит штемпель почтового отделения на улице Крозатье, откуда было отправлено большинство листовок и писем за подписью 'Салан'. Приведенный ниже текст отпечатан на ротаторе, на машинке впечатаны только имя намеченной жертвы шантажа и требуемая сумма. Многие уже получили точно такие же письма. Все промолчали. Некоторые заплатили, другие еще раздумывают.
Брижит Бардо написала в 'Экспресс'. Одновременно на этой неделе ее адвокаты, мэтры Жан-Пьер Ле Ме и Робер Бадинте, вручили ее жалобу старшему следователю. Это первое судебное дело, возбужденное против ОАС за попытку шантажа и вымогательства.
'Экспресс'
Я всегда сражалась в одиночку, подвергая себя порой огромному риску. Этот ответ - тому пример. В конце концов, себя и только себя я подставила под удар. Николя спокойно жил в Швейцарии с Мусей! Сэми съехал на несколько дней, пока все не уляжется! Папа и мама были достаточно далеко от дома 71 по авеню Поль-Думер, чтобы взрыв бомбы мог угрожать им непосредственно... А я сидела, насмерть перепуганная, на восьмом этаже, не зная, у кого просить помощи.
Нашлось одно частное детективное агентство, которым руководил бывший сотрудник 'Пари-Матча', приятель Вадима, Жоэль Ле Так. Он прислал двух своих детективов в штатском - один дежурил у моей двери, другой у черного хода. Три раза в день они сменялись. Восемью три - двадцать четыре. Меня надо было охранять двадцать четыре часа в сутки. Каждый пост стоил мне целое состояние. Но моя жизнь стоила дороже.
В то время я получала много подарков, а тогда, перед Рождеством, особенно. Консьержке было дано указание звать охранника с восьмого этажа, от парадной двери, когда приходили посылки или письма. Он вскрывал все на улице, потом отдавал то, что находил безопасным, мадам Аршамбо, а та относила все мне. Од┐нажды консьержка получила посылку, из которой слышалось: тик-так, тик-так, тик-так. То-то все перепугались! Никто не сомневался, что это прислали бомбу, чтобы взорвать мою квартиру. Немедленно вызвали охранника. Он отошел подальше от дома и с большими предосторожностями вскрыл пакет. Каково же было его удивление, когда он увидел прехорошенькие стенные часы, которые один поклонник прислал мне из Лозанны.
А как-то раз останавливается лифт на моем этаже, выходит моя соседка, в высшей степени достойная пожилая англичанка, - и вдруг ей в нос тычут дулом пистолета! Какой был скандал с домовладельцами!.. Жилось с охраной спокойнее, но хлопот прибавилось.

* * *
Клод Боллен и Жан-Макс Ривьер решили, что я должна петь. Они не отступились, пока не одолели мою робость.
Я зачарованно слушала Жан-Макса, когда он вечерами пел мне о 'Мадраге'. Как он ухитрился найти точные слова для моего дома и для моей тоски о прошедших каникулах:
'Упаковали лето в картонные коробки, и грустно вспоминать время солнца и песен'.
'Ветер привыкнет дуть, не надувая парусов, но будет особенно скучать по моим взлохмаченным волосам'.
Жан-Макс был чародеем слова, гитары и дружбы. Боллен - асом оркестровой адаптации.
И вот я стою перед микрофоном и лепечу слова под дивную музыку. День ото дня мой лепет становился все музыкальнее, все больше походил на пение, и фальшивые ноты тушевались перед известным нахальством, постепенно бравшим верх над болезненной робостью моего растреклятого характера.
Только год спустя я записала как профессионал эту легендарную песню. Была еще 'Создана, чтобы спать' - трудная песня о; том, как я глубоко под водой кручу любовь с усатым сомиком, занявшим место моих возлюбленных, которые слишком часто оставляют меня. Мне даже понравилось петь.
А непритязательную песенку 'С Новым годом, Брижит' я преподнесла телезрителям в качестве новогоднего подарка. Это было мое первое выступление, дирижировал Франсуа Шатель. Подарок был мой, и только мой - действительно подарок, потому что я отказывалась от какой бы то ни было платы за эти передачи. Для меня это было что-то вроде переменки, а если бы я и за это получала деньги, то чувствовала бы, что работаю. Шатель робел передо мной, в то время как я робела перед ним!

* * *
Как раз тогда, перед Рождеством, когда в моей жизни царила иная кутерьма в связи со всеми этими событиями, я получила разительное и трогательное письмо. Оно пришло из больницы Ларибуазьере, от одной старой женщины, которая была совсем одна на свете и умирала от рака горла. Липкой лентой к листку бумаги было приклеено обручальное кольцо, единственная ее драгоценность - она дарила его мне по выбору своего сердца, псе не зная лично, она назначала меня наследницей.
Я была тронута до слез.
Письмо было написано фиолетовыми чернилами, в очень изысканных выражениях. Она ни о чем меня не просила, не жаловалась, принимала свою судьбу с большим достоинством. Она только хотела, чтобы это кольцо, связанное для нее со столькими воспоминаниями, не попало в неизвестно чьи руки. Если я приму его, она умрет спокойно.
Это письмо потрясло нас с Мала.
Памятуя об истории с аккордеоном для лже-инвалида, я поручила Мала навести справки в больнице, чтобы удостовериться, что все это правда. Увы, да! Не долго думая, я купила портативный телевизор, украшенную елочку, шоколадные конфеты, халат из пиренейской шерсти и, нагруженная всем этим скарбом, явилась на следующий день в больницу с Мала и шофером киностудии, которого я с перепугу позвала на помощь.
Мой приезд стал сенсацией.
Мог ли кто-нибудь ожидать, что Брижит Бардо собственной персоной явится, навьюченная, как папский мул, всевозможными свертками для мадам Сюзон Пеньер, умирающей в двести восемнадцатой палате? В сопровождении всего персонала отделения я постучалась и вошла. Крошечная женщина, лежавшая на кровати, увидела меня, всхлипнула и от потрясения лишилась чувств!..
Тут началось нечто невообразимое, настоящая боевая тревога. Спешно вызванный доктор быстро навел порядок, посоветовал мне впредь не волновать так людей в подобном состоянии и поблагодарил за то, что я своим присутствием подарила Сюзон надежду на выздоровление, в которое он уже не верил.
Малышка-мышка Сюзон плакала от радости!
Ей полностью ампутировали голосовые связки, и она не могла произнести ни слова, но ее глаза говорили больше, чем любые речи. Она взяла меня за руку, увидела свое кольцо, которое я с тех пор не снимала, и ее взгляд сказал, что мне принадлежит ее жизнь, ее любовь и безграничная нежность.
Ей исполнилось 64 года, росту в ней было метр пятьдесят пять сантиметров.
Благодаря мне она выздоровела, покинула Ларибуазьер и вернулась в свою мышиную норку в Ла-Фертэ-су-Жуарр.
Все двадцать лет, что она прожила с того дня, когда мы с первого взгляда полюбили друг друга, я была ее семьей, ее единственной опорой и надеждой.
Я любила Сюзон как неотъемлемую часть себя. Эта маленькая женщина, умная, мужественная и здраво мыслящая, порой язвительная и даже коварная, была моим талисманом, моей первой названой бабушкой. Родные мало-помалу покидали меня, а моя Сюзон давала мне поддержку, совет, житейскую мудрость.

* * *
Настал 1962 год.
Жан-Поль Стеже, мой юный друг и защитник животных, нанялся мясником на скотобойню в Виллетт. Каждый день он звонил мне и рассказывал обо всех мерзостях, обо всех ужасах, которые там видел. Тайком он сделал ужасающие снимки несчастных животных, которых приносили в жертву самым бесчеловечным образом. Жан-Полю было тогда 20 лет - какое же надо было иметь мужество, чтобы взять на себя подобную работу с единственной целью добыть документы, чтобы показать всему свету жестокость и гнусность французских боен.
Животные уже стали смыслом моей жизни, но что я в этом понимала? Говорило только мое сердце! Я не имела ни малейшего представления о том, что законно, а что нет. Но я горько сетовала всем своим существом, что ради благополучия людей ежедневно творится столько скрытых от глаз мерзостей.
Когда однажды январским вечером 1962 года Жан-Поль пришел ко мне на авеню Поль-Думер со снимками и подробным рассказом о трех неделях своего пребывания на бойне, я пришла в бешенство. Как может человечество принимать, терпеть и даже одобрять подобные действия?
А что же делает правительство? Закрывает глаза, как всегда.
Мне стало плохо, физически плохо - от омерзения, от сознания собственного бессилия, от боли. Я тут же позвала горничную и строго-настрого наказала ей: 'Больше никакого мяса, никогда, ни на завтрак, ни на обед, ни на ужин! Никогда! Слышите - ни для меня, ни для вас'.
Потом я долго плакала над фотографией, где маленький теленок с переломанными ногами и перерезанным горлом лежал весь крови, распятый на козлах, - это было страшнее самых страшных пыток средневековья! Что ж, раз ни у кого не находится мужества или возможностей, чтобы разоблачить это чудовищное кровавое смертоубийство, - я это сделаю!
Жан-Поль познакомил меня с мадам Жилардони - она как раз только что основала 'Фонд помощи жертвам скотобоен'. Я увидела перед собой женщину с лошадиным лицом, на котором было написано никаких чувств. Она смерила меня не слишком доброжелательным взглядом, вероятно, думая, что я собираюсь сделать себе рекламу на кампании, которую она задумала и хотела провести сама. Но кто стал бы слушать Жан-Поля Стеже? Кто обратил бы внимание на мамашу Жилардони? Тогда как мое имя, слава Богу, было сезамом, открывавшим все двери.
Я решила идти ва-банк. Я попросила Пьера Дегропа, одного из трех Пьеров - родоначальников 'Пяти столбцов на первой полосе', предоставить мне для материала о бойнях эфирное время в их знаменитой передаче.
Как трудно порой бывает достучаться до людей.
'Пьеры' дали потрясающий ответ. Они всегда рады видеть меня в своей передаче, но, по их мнению, мой секс-символ плохо сочетается с таким тяжелым сюжетом, как бойни! Однако, поскольку в то время журналисты готовы были перегрызть друг другу горло, добиваясь от меня интервью, выступления по телевизору и так далее, они в конце концов приняли мои условия.
Я выступила в прямом эфире 'Пяти столбцов' 9 января; меня поддерживали Жан-Поль Стеже и доктор Трио (ветеринар Гуапы), а оппонентами были три мясника-профессионала с боен.
Я вышла из студии в слезах, но я показала моим зрителям-соотечественникам, что мясо не растет на грядке, что каждый бифштекс - это мученическая смерть невинного животного. А Дегроп еще спросил меня, делаю ли я это ради рекламы!
Эта передача очень тяжело подействовала на меня.
Я столкнулась с равнодушными мясниками, была вынуждена биться единственным оружием - своим сердцем - с аргументами, основанными на деньгах, на материальном благополучии того или иного предприятия пищевой промышленности. Когда я вернулась домой, меня тошнило, и я не могла думать ни о чем, кроме несчастных животных, приносимых в жертву ради прибыли гнусных торгашей, которые живут за счет смерти оптом тысяч славных невинных созданий.

Я не спала, не ела, ничего не могла делать целую неделю. Франсис Кон, продюсер 'Отдыха воина', съемки которого должны были начаться 5 февраля, встревожился не на шутку. Я не примеряла платья, забыла о пробах грима и прочей подобной чепухе, нужной мне как прошлогодний снег! Я ходила по квартире из угла в угол, пытаясь найти решение больного вопроса. В конце концов, по совету Жан-Поля, я попросила Мала, мою верную секретаршу, добиться для меня приема у Роже Фрея, министра внутренних дел.

* * *
Мои телохранители по-прежнему дежурили у обеих дверей квартиры на Поль-Думере. Каждый день был полон тревог, каждая ночь становилась испытанием.
Тем временем папе пришло письмо от ОАС. В нем говорилось, что если я не заплачу требуемые 50000 франков, меня просто-напросто обольют купоросом. Родители мне об этом не рассказали. Договорившись с моим адвокатом, мэтром Жан-Пьером, Ле Ме, они снова попытались потребовать для меня защиты законным путем через полицию. И опять все было без толку. У полиции и правительства были дела поважнее, чем защищать какую-то там француженку, которой угрожали купоросом и взрывчаткой за то, что она не поддавалась на грязный шантаж. И неважно, что это шло вразрез со взглядами главы государства, которого она по своей доброй воле выбрала, опустив в урну избирательный бюллетень.
Даже если эта самая француженка в то время приносила Франции не меньше валюты, чем заводы Рено, нести ответственность за свои действия и заботиться о сохранении своей жизни должна была она одна.
Так я и делала - всегда и во всем!
Поэтому не говорите мне о политике - я только посмеюсь и отвечу, что все они подонки, что я никому из них не верю, что каждый тянет одеяло на себя и не делает на своем посту ничего стоящего и что всякая политика - только трамплин к вершинам славы для тех, кто жаждет их достичь. Мне бесконечно жаль, что власть в руках этих людей так редко служит нужному, полезному делу. Уж я-то повидала министров при разных режимах, я всех их просила сделать хоть что-нибудь, чтобы облегчить страдания животных, которые не дают мне покоя, и каждый раз наталкивалась на стену враждебности, разговаривала как будто с глухими, слышала высокопарные и непонятные фразы: 'Принимая во внимание ситуацию текущего момента, не вижу реальной возможности отмежеваться от привычного и традиционного образа действий... и т. д., и т. п.'.
Да пошли бы вы все куда подальше, министры, государственные секретари и прочие прихлебатели, хлыщи, шуты гороховые из правительства!
Франция задыхается, сжимается, как шагреневая кожа, - и только вы за это в ответе.
Я глубоко презираю чиновников. Тем глубже презираю, чем выше пост. 'Чем больше вам дано, тем больше с вас спросится' - так сказано в Библии. Я никогда ничего не просила и себя - только для животных. Мне слишком часто отказывали. Почему, Боже мой, почему?
Но пора закончить отступление; вернемся к нашим бойням.

***
Роже Фрей согласился принять меня в Министерстве внутренних дел, на площади Бово в Париже. Я, разумеется, сказала об том Жан-Пьеру, и он попросил мадам Жилардони, предводительницу 'ФПЖС', дать мне несколько образцов пистолетов, предназначенных для забоя крупного скота, - хотя бы самых тяжких мучений, когда животное в полном сознании медленно умирает, истекая кровью, в большинстве случаев можно было избежать благодаря выпущенной в мозг стреле, парализующей нервные центры.
Я ничего не стану от вас скрывать - знайте же, что мясо съедобно, только если животному выпустят всю кровь. А для этого нужно, чтобы сердце билось как можно дольше. То есть просто убить животное нельзя. Оно должно жить с перерезанным горлом, пока кровь не вытечет до последней капли.
Вот против этой пытки я и воевала.
Я хотела, чтобы животное избавили от мучений - пусть будет без сознания, оставаясь при этом живым, чтобы сердце выкачало всю кровь из его большого тела, ничего уже не чувствующего и не воспринимающего эту гнусную действительность. До сих пор у мясников был в ходу один-единственный метод: животных оглушали ударом дубины по голове. Это стало увлекательной игрой, состязанием. С четырех часов утра, взбодрившись стаканчиком красного, эти господа демонстрировали свою мужскую силу, лупя дубинами без разбора по мордам, глазам, ушам быков, коров, баранов и коз. Невыносимо было смотреть на эти раны: глаза брызгали из орбит, черепа раскалывались, животные выли и ревели от невообразимой боли. Какая разница, если они все равно умрут: 'Давай, Луи, малыш, вдарь хорошенько, накачивай мускулы!' Кровь стекала с молодцов, смешиваясь с пятнами красного вина. Случалось, запах крови будил в них самые низменные сексуальные инстинкты. Тогда они удовлетворяли свою похоть с козой, которая, лежа с перерезанным горлом, сотрясалась в предсмертных судорогах, или ублажали себя нежным языком теленка, который медленно агонизировал, захлебываясь потоками теплой крови, заливавшей ему глотку.
Поэтому оснащение боен такими специальными пистолетами было для меня вопросом человеческого достоинства.
Итак, холодным январским вечером я отправилась со своей сумкой от Вюиттона и тремя пистолетами, весившими, наверное, тонну, на встречу с Роже Фрейем. Перед уходом я долго смотрела на фотографию: какая-то несчастная лошадь лежала в луже собственной крови с переломанными ногами на марсельской набережной. После кошмарного путешествия от берегов Греции она была в таком плачевном состоянии, что ее не смогли довести до бойни и просто-напросто прирезали в порту. Я плакала над этим снимком и клялась бедной лошади, что жизнь положу, чтобы отомстить за нее.
Я приехала в Министерство внутренних дел - одна, оробевшая, растерянная, с полной сумкой пистолетов. Очень элегантный, внушительного вида привратник усадил меня в приемной. Я напоминала себе Глупышку из комиксов! Двое строгих мужчин в штатском ходили взад-вперед мимо меня. Я запаниковала: В Париже свирепствует ОАС - а я явилась в Министерство внутренних дел и сижу с сумкой, набитой пистолетами.
Я как в воду глядела.
Один из штатских, глядя очень подозрительно, пожелал меня обыскать. Таково правило для всех, кто входит к министру. Моему возмущению не было границ. Как он смеет оскорблять меня подобным образом, да знает ли он, кто я такая? Будь я хоть Папой Римским, ему необходимо посмотреть, что у меня в сумке.
Хороша же я была! Хоть раз моя популярность могла сослужить мне службу - так нет же, эти типы, заподозрившие во мне террористку, видимо, никогда не ходили в кино и редко читали скандальную хронику в газетах. Слава Богу, Роже Фрей услышал нашу перепалку, открыл дверь своего кабинета и поспешил ко мне с распростертыми объятиями.
Он посмеялся над этой водевильной ситуацией, но мне было совсем не смешно - я думала об ужасах скотобоен и знала, что пистолеты, которые я хотела ввести законным путем, через правительство, все равно принесут с собой только смерть, смерть и еще раз смерть всех выращенных на мясо животных. В тот день я поняла, что при беседе с министром улыбка может оказаться действеннее, чем море слез. Вот только улыбаться, показывая орудия убийства, казалось мне нелепым. Однако я сдержала слезы, улыбнулась и попыталась заговорить на одном языке с сидевшим напротив меня человеком. Его куда больше интересовала моя карьера в кино, чем та трудная миссия, что привела меня к нему. Мы пошутили, поболтали о разных пустяках, но я упорно возвращалась к проблеме, которая так волновала меня.
До чего же я, наверно, его раздражала!
Какое дело министру до страданий тысяч животных? Все же он пообещал мне рассмотреть этот больной вопрос, только не теперь, когда он очень занят ОАС и ее угрозами. Я, воспользовавшись случаем, рассказала ему о шантаже, которому подвергли меня, и о том, как я тщетно искала защиты у правительства. Его это очень позабавило: я одна оказалась столь гордой жертвой.
О! Франции следовало бы взять с меня пример!
Время, отпущенное для визита, истекло, и я ушла, оставив на столе министра три образца пистолетов. Десять лет спустя они были одобрены и введены в эксплуатацию на всех французских бойнях, включенных в систему социального страхования.
После таких бесед я сознавала свою бесполезность, ничтожность, никчемность. Зачем мне нужна эта пресловутая мировая слава, если я не могу добиться обещания более легкой смерти для животных на бойнях?
Я же не просила луну с неба! Я вообще просила о том, о чем не должна была бы просить, потому что это следовало сделать без моего вмешательства!

Много позже я познакомилась с Маргерит Юрсенар, первой женщной - членом Академии. Она призналась мне, что стала вегетарианкой, потому что 'не хочет переваривать агонию' - это её слова.
Очень трудно, почти невозможно, зная, что творится на бойнях, продолжать есть мясо. Вот и я прекратила - а ведь я обожала вкус антрекота с провансальскими травками. Но всякий вкус отбивает омерзительная картина, которая встает перед моими глазами, заслоняя тарелку. Я никого не уговариваю стать вегетарианцем, но, возможно, кто-нибудь задумается над этими строчками и хотя бы попытается есть меньше мяса, меньше плоти животных, пропитанной токсинами страдания и страха - может ли быть иначе после такой жуткой смерти?
Люди неправильно питаются.
Это может стать причиной серьезных заболеваний пищеварительной системы. Мама, например, всегда была мясоедкой. Она умерла в 66 лет от рака кишечника, вызванного в немалой степени воспалением, которое возникает из-за постоянного переваривания животной пищи. 'Трупной пищи', как сказали бы мудрецы-индусы, которых никто в наше время не слушает.

Выполнив свою миссию, я готовилась уйти на три месяца в киномонашескую жизнь: мне предстояло сыграть с Робером Оссейном в 'Отдыхе воина', ставил картину Вадим. Об этом знаменитом романе Кристианы Рошфор много говорили: свобода языка и нравов шокировала тех, кому хотелось бы поступать так же, да только они не смели. Таких было много! Я знала: тот факт, что я сыграю Женевьеву Ле Тей, даст лишний повод вылить на меня ушаты грязи.
Чего только еще не наговорят обо мне?
Я по-настоящему устала от всего этого. Но я не могла не сняться в этом фильме: контракт был подписан почти два года назад. Два года - большой срок! То, чего хотелось тогда, может со временем стать невыносимым. Это был тот самый случай. Что делать, я очень хорошо относилась к Вадиму. Я не хотела осложнять ему работу и жизнь, но душа у меня к этому фильму уже ни лежала.
Больше подписанных контрактов, слава Богу, не было, и я решила, что это будет моя последняя картина. 'Отдых Брижит' был самым дорогим моему сердцу замыслом на долгие годы вперед. Решение казалось мне окончательным и бесповоротным, и я объявляла его всем и каждому. Под впечатлением ада скотобоен я была подавлена, и вообще человечество мне опротивело.
Мне было жизненно необходимо разобраться в себе, побыть наедине с собой. Вся эта жизнь представлялась мне такой пустой, такой поверхностной, такой никчемной. Только вчера я столкнулась с беспощадной истиной - а сегодня мне платят за то, чтобы я играла комедию, казавшуюся мне гротескной. Слишком велик был контраст.
Всякий раз, когда в столовой на студии кто-нибудь при мне заказывал бифштекс с жареной картошкой, я теряла самообладание. В каждой тарелке мне виделось животное, и это напрочь отбивало аппетит. Я возвращалась вечером домой расстроенная, усталая, хмурая, не хотела ни с кем разговаривать. Сэми я видела недолго: он уходил в свой театр, как раз когда я приезжала со студии.

Так какой же смысл в этой жизни?
Никакого! Я жила только в ролях, которые играла... в имени, которое воплощала.
А без всего этого - что я? Порой я завидовала моим близким
Дедетта, моя гримерша, тогда еще составляла образцовую чету с Пьером, своим мужем. Она была счастлива, улыбалась, затевала званые ужины у себя или у друзей.
Дани, моя дублерша, была замужем за Марком. К ней постаянно заходили друзья, она бывала на людях, бегала по магазинам, ходила в рестораны, в кино.
Мала, моя секретарша, жена отставного морского офицера, устраивала у себя партии в бридж и коктейли, одевалась у модельеров средней руки, жила на жалованье, но у нее было время, вкус и желание делать это!
Ольга, состоявшая в моих импресарио, жила на широкую ногу, принимала у себя популярных актеров и режиссеров.
Жики, мой друг-приятель, художник-фотограф, и Анна со┐ставляли крепкую чету, просто идеальное семейство, богемное и счастливое. Каждый вечер принимали друзей 'как Бог на душу положит' - поиграть в карты или в 'посланников', или просто поболтать обо всем и ни о чем.
Все эти люди, мои близкие, которые благополучно жили в большой мере благодаря мне, моей работе, тому, что я вносила в контракт условие об их участии в том или ином фильме, были счастливы или, по крайней мере, были вдвоем вечерами у себя дома, могли вместе подумать, поговорить, повеселиться или даже поссориться. А я, основа всего этого сооружения, сидела дома одна со своим страхом перед ОАС, и единственной моей компапией были двое вооруженных стражей, охранявшие с двух сторон двери на авеню Поль-Думер.

Поскольку мне всегда в этой жизни приходилось сражаться в одиночку, я решила преподнести себе роскошный подарок к Новому году. Если сама себя не порадуешь, то кто тебя порадует? Я влюбилась в фильм Алена Рене 'В прошлом году в Мариенбаде', где Дельфина Сейриг играла сногсшибательную роль в платье от 'Шанель', которое запало мне в душу в десять раз глубже, чем 'Номер 5'! Я решила, что должна носить точно такое же платье, и отправилась к 'Шанель', где меня приняла Мадемуазель Коко собственной персоной!
Робко ступив в эту святая святых, на заповедную территорию на последнем этаже, куда не имел доступа никто, кроме прославленной законодательницы мод, я увидела перед собой Коко - вполне доступную, земную, очаровательную и, разумеется, элегантную! Она говорила мне о том, как ей ненавистна расхлябанность, как она борется за то, чтобы женщины всю свою жизнь оставались ухоженными и были как можно привлекательнее. Она терпеть не могла домашних тапочек, пеньюаров, халатов, если только они не были роскошными и элегантными. Она сказала, то женщина должна выглядеть безупречно и быть красивой в любое время дня и ночи!
Мне стало немного стыдно.
А ведь я специально для нее навела красоту! Я объяснила ей, что хочу точно такое же платье, как у Дельфины Сейриг! Она приказала снять с меня мерки. И подарила мне платье!
Спасибо, Мадемуазель Шанель, за этот незабываемый подарок.
 
счетчик посещений Besucherza sex search
www myspace com counter gratis счетчик сайта
Форум о туризме и активном отдыхе. Общение об активных видах туризма: водный, горный, спелеотуризм, велотуризм. Обсуждение палаток, спальников, рюкзаков, велосипедов Каталог ссылок pma87.com - У нас уже все найдено! Портал HotINDEX: знакомства, товары, хостинг, создание сайта, Интернет-магазин, развлечения, анекдоты, юмор, эротика, погода, курсы валют и многое другое! Каталог сайтов Всего.RUБелый каталог рунета