Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Брижит Бардо. "Инициалы Б.Б." издательство Вагриус, серия "Мой 20 век",1997
Части IV-VI
 
IV
Чуть позже друг моих родителей Кристьян Фуа, ведущий танцовщик балета Шанз-Элизе, просил маму отпустить меня с их труппой на гастроли в Фужер и Ренн. Мама отпустила. Выступить на сцене мне, быть может, пойдет на пользу!
Я в ту пору оставила балетную школу и училась у Бориса Князева. Итак, отправилась я на месяц в Ренн, сданная Кристьяну Фуа. Женщинами Кристьян не интересовался, поэтому я показалась ему прекрасной спутницей!
Почти вся труппа жила на квартире. Хозяйка по специальности - врач-онколог. Мне места не хватило, и Кристьян нашел для меня гостиницу, небольшую и недорогую, ибо зарабатывала я чепуху. Одна в своем углу, не слишком я радовалась началу независимой жизни.
Столовались мы у хозяйки, но я потеряла аппетит, заглянув в хозяйскую лабораторию, где умирала дюжина хорошеньких кроликов и множество больных раком мышей. Утром и днем, а иногда и вечером, мы репетировали. Я была страшно рада танцевать в балетной труппе, может, не лучшей, но, по крайней мере профессиональной. Нам предстояло выступать в реннской опере, а я так гордилась, словно в нью-йоркской. Примерка костюмов стала наслаждением. За исключением экзаменов в балетной школе, когда я красовалась в классической белой пачке, я всегда танцевала в купальнике и рабочем трико. По утрам, просыпаясь на гостиничной койке, я была вся в красных пятнышках. Позже поняла, что в кровати полно клопов, они-то и кусают.
Прима-балерина, Сильвия Бордонн, была велика - и в длину, и в ширину. Однажды на репетиции она споткнулась и рукой, гибкой, но сильной, случайно ударила Кристьяна так, что он на четверть часа потерял сознание. Помня это, я всегда старалась танцевать на некоторой дистанции от нее.
В первом балете я была негритенком, прыгавшим и вертевшимся. Зрелище уморительное. Во втором - 'Детских сценах' Шумана - выступала одна, в кринолине и локонах. Последним шел балет Прокофьева, где мы - конькобежки в длинных юбках, круглых шапочках и S-образных муфтах, голубых, розовых, желтых, бледно-зеленых.
Было очень красиво.
Подумали обо всем, кроме одного.
На первом спектакле в Фужере получила я горький опыт. Негритенок в первом балете - прелесть, я была черней ночи в ваксе, черном парике и обычном черном купальнике. Но между негритенком и 'Детскими сценами' оказалось всего десять минут аплодисментов. Мама приехала на спектакль и теперь стаскивала с меня трико и парик, а я, сунув голову в раковину, терла лицо туалетным мылом, торопясь смыть чертову ваксу!
Получилась я красная, как помидор, с черными несмытыми полосами. Парик успел сплюснуть мне локоны, а пот еще и склеил - прически не стало. Некогда было даже огорчиться. Немного пудры на пунцовые щеки и нос, мама расческой разлепляет букли и прикрепляет хвостик...
На сцену, быстро!
Кошмар!
Юбка не застегнута, трусы съезжают, книжечка, которую я якобы читаю в начале сцены, потерялась. Я затянула на себе поясом трусы и юбку: держатся, но дышать стало нельзя! Вдобавок, я расшиблась на лестнице, потому что идиотский театр был устроен так, что попасть со двора в сад можно было только под сценой.
Вышли у меня не детские сцены, а стриптиз. Сперва я потеряла заколку, и волосы рассыпались по лицу. Я ослепла, но, по крайней мере, не были видны черные полосы на щеках! Потом потихоньку стала съезжать юбка. Тогда я бросила книжечку и подхватила юбку обеими руками, но свои скромные штанишки не удержала, они спустились и сковали ноги. Это надо было видеть!
Умирая от смеха и стыда, я опять грохнулась на все той же проклятой лестнице по дороге обратно в крохотную уборную. Мама и Кристьян хохотали до слез, будто на экзамене в цирковом училище.
А для танцев на катке сцена оказалась так мала, а ступни Сильвии Бордони так велики, что, когда Кристьян вращал ее, держа за руку, она в арабеске, вытянув назад под прямым углом ногу, попала стопой в занавес, потихоньку завернулась в него, как в ветчинный рулет, и на глазах у публики чудесным образом исчезла.
У тамошних зрителей, наверное, челюсти отвалились от изумления, а мы, артисты, чуть не умерли от смеха! Кристьяна и всегда было хлебом не корми, дай посмеяться, а тут он хохотал просто до истерики.
Незабываемый вечер!
И для реннской оперы пришлось нам поменять балеты местами, чтобы дать мне время смыть ваксу и подтянуть трусы. Мама еще оставалась некоторое время со мной, но больше такого хохота не было. Мы сменили с ней гостиницу и в чистом и довольно новом отеле сняли двухместный номер с ванной, который показался мне раем! Это был один из редких моментов в моей жизни, когда я оставалась вдвоем с мамой, и она существовала для меня одной и больше ни для кого. И незабвенно воспоминание о том, что целую неделю мама заботилась только обо мне.

***
Вернувшись в Париж, танцы я сочла не слишком надежным делом. А тут мне предложили сняться для 'Жарден де мод жюньор'. Была зима 1949 года. Мамина подруга, мадам де ля Виллюше, заверила маму, что это не 'за деньги', что журналу я нужна как 'девушка из общества', а не как манекенщица.
Я снялась. Мама ходила со мной.
Дескать, эти фотографы - известное дело...
Я была горда: хорошенькая, без очков и зубной проволочки. Фотографии удались и пошли в журнал. Я до сих пор, как талисман, берегу этот номер! Тогда же Элен Лазарефф увидела в нем мои фото и, опять через мамину подругу, предложила мне сняться на обложку майского номера 'ЕLLЕ'.
Дома - крик. Никаких 'девушек на обложку' в нашей семье! Ах, ну если не за деньги - надо подумать. Наконец - ладно, иди! Дрожа, стесняясь, комплексуя, прячась за мамину спину, я вхожу в фотостудию. Толпа. У меня душа в пятки.
Мама всех знала. А я вот-вот упаду в обморок. Меня разглядывали, обсуждали мои зубы, волосы, ногти.
Нет, косметикой не пользуюсь, мне всего 14 лет!
Нет, лифчика не ношу, мне всего 14 лет!
Нет, позировать не умею, мне всего 14 лет!
Короче, я невзрачна, зажата и только в профиль еще туда-сюда: нос - ничего, остальное не видно. 'Профиль, - как сказала Саган, - пропавший'. Однако не для всех.
Потому что ровно через год, день в день, я снова снялась для 'ЕLLE'. Спецвыпуск от 8 мая 1950 года был посвящен моде 'Дочки-матери'. Я фигурировала во всех ракурсах и платьях, и утренних, и вечерних. И вот я непременный атрибут журнала, и судьба моя действует помимо моей воли: Марк Аллегре увидел фотографии и попросил о встрече.
Домашний скандал. Никаких актерок в семье! Хватит с нас! Лучше б ты учила латынь или историю! Не дура же, можешь наверстать упущенное!

И снова семейный совет в столовой: Бум - председательствует, вокруг остальные. Должна малышка или нет встретиться с Аллегре? Опять крик, опять 'все актрисы проститутки', 'нам в семье таких не надо' и т. д. и т. п.
Вдруг Бум стукнул кулаком по столу и заявляет: 'Если малышке суждено стать шлюхой, она ею станет, в кино или без. А не суждено - так и кино тут ничего не сделает! Дадим ей шанс, мы не вправе решать за нее'.
Спасибо, дед, что поверил в меня. Спасибо, что дал мне шанс.
И машина заработала.
Я отправилась к Аллегре. Принял меня Роже Вадим, его помощник. Мама была со мной. Смотрела она спокойно и с любопытством. А я опять дрожала и стеснялась: хочется и колется. Аллегре говорил маме, что собирается сделать со мной. Вадим ничего не говорил, но смотрел на меня хищно, и пугал, и притягивал, и я чувствовала, что сама не своя.
Вечером дома за ужином мама тараторила без умолку, рассыпалась в похвалах Аллегре. Он, де, и воспитан, и обаятелен, и похож на этих беспардонных киношников, в общем, человек нашего круга, и так далее... А я, уткнувшись в тарелку, сидела как истукан и вспоминала глаза Вадима...
Клод, мой 20-летний брат - двоюродный, но в качестве родного, провожал меня на пробы. Маме было некогда, и она, убедившись, что Аллегре прекрасно воспитан, спокойно перепоручила меня кузену. Мы прибыли с ним в студию, оба впервые. На пробах, оказалось, я не одна!
Два десятка девушек, моих сверстниц, одна лучше другой, гримеры, костюмеры, ассистенты, толпа каких-то страшных незнакомцев, я погибла! В самой гуще ослепительный свет, возня, особый запах пыли, грима, горячей резины. Огромные пространства, осветители на мостках у прожекторов. Юные красотки-блондинки строят глазки всем, даже Клоду, которого они приняли за важного киношника. Клод бросил меня и занялся кандидатками на роль, совсем потерял голову. А на мне уже макияж в два пальца толщиной, волосы затянуты в пучок, платье - старые лохмотья. Меня вытолкнули на площадку.
Я чопорна, скована и чуть не плачу.
Сотни пар глаз устремились на меня.
Сгораю со стыда.
Понятно, почему родители хотели уберечь меня от этой муки. И в миг, когда, чувствовала я, мне конец, и забыла все слова, какие должна была сказать, появился Вадим, спокойный, улыбающийся и прекрасный - прекрасный, как никто никогда!
- Вы дрожите?
- Нет, плачу. Мне страшно, по-моему, я провалюсь.
- Да нет, все будет хорошо. Реплики буду подавать я, успокойтесь.
Он говорил медленно, и в глазах у него была какая-то жуткая глубина. Он взял мою руку, и я вцепилась в него... зачарованная.
О, Вадим, спасибо, что понял мое смятенье, страх, неуклюжесть!
Спасибо, что велел снять с меня слой штукатурки, тряпье и заколки. Мне стало легче. На пробе перед камерой я впервые услышала: 'Внимание! Мотор! Проба Бардо, первая'. Рядом со мной был ты, ты заставил меня говорить, улыбаться, смеяться. Успокоенная твоим присутствием, я стала вертеть головой и забыла, что я - лошадь на торге, которой смотрят в зубы прежде, чем купить ее. Когда погасли прожекторы и утихли мои тревоги, оказалось, что пропал Клод. Кузен, выдав себя за сына продюсера, отправился провожать двух красоток, нашедших, наконец, кого очаровывать.

Вадим вызвался проводить меня. Родители сидели за столом, когда появились мы. Это еще что такое? Но вежливость прежде всего. Пришлось родителям пригласить его к ужину.
Я помню, какой был контраст: роскошный обед, добропорядочное семейство, слуга, свечи, столовое серебро - и Вадим, с длинными волосами и в старом свитере. Он был похож на цыгана, и это сводило меня с ума. Но на маму его обаяние подействовало только наполовину, потому что за кофе она тихонько велела слуге сосчитать серебряные ложки, безумно боясь, что Вадим две-три ложки унесет в кармане. Но унес он не ложечки, а мою душу, и дверь ему была у нас отныне приоткрыта.
Выбор пал на меня. Лошадь оказалась отличной. Правда, фильм снимать не стали. Но не все ли равно? Сердце билось радостно: из 20-ти девушек лучшей была я. И об этом говорили. И другие режиссеры меня приглашали.
Журнал 'ЕLLЕ', принесший мне счастье, напечатал фото 'своей девушки', которую будут снимать в кино.

Сначала Вадим виделся со мной изредка, потом часто, потом каждый день. Всегда у нас дома, потому что в 15 лет одну меня никуда не отпустили бы.
Мы репетировали с ним 'Школу жен'.
Однажды с разрешения родителей я была на репетиции у Даниэль Делорм и Даниэля Желена, на улице Ваграм. На другой день утром отправилась я не в школу, а к Вадиму домой. Было 9 утра. Я, как обычно, села на автобус, но, с бьющимся сердцем и с учебниками под мышкой, сразу сошла и поехала в другом направлении. Он будет ждать меня! Сто раз повторил мне! Я боялась еще больше, чем накануне у Желена. У меня никогда не! было романа. Целовалась несколько раз, случайно, но понятия не имела, что такое любовь... Я шла на свое первое свиданье, представляя на свой лад, как все произойдет. Может, будет шампанское? А что, в 9 утра - непривычно и мило! Он вроде живет в мастерской художника. Наверно, везде свечи и обстановка богемная, как в фильмах.
Я посмотрелась в зеркало витрины...
Боже, что за дурацкий вид у меня в этих носочках и кофтенке с плиссированной юбочкой... Волосы вислые, тускло-русые, хвостик на затылке. И больше моих 15-ти мне не дашь, а хочется - 18! Мать запрещает носить чулки и лифчики, говорит - еще успеешь быть женщиной... Ну вот, пришла, взбегаю по лестнице через три ступеньки, сердце стучит, как молоток. Звоню.
Тишина.
Странно! Толкаю дверь - открывается... Оказываюсь в кромешной тьме, осторожно иду вперед. Слышу чье-то дыхание. Глаза привыкают к темноте, вижу, что очутилась в комнатушке. Никакой мебели. Только две огромных кровати и две взлохмаченные головы на каждой. Ничего не понимаю. Наверно, я ошиблась этажом. Но нет, вот его свитер на полу... А чья - вторая голова? И которая Вадима? На цыпочках подхожу к одной кровати - он, спит мертвым сном. Смотрю на другую - какой-то парень, и тоже спит мертвым сном.
Вот тебе и первое свидание!
Хочу зарыдать и убежать, что и делаю. Только ошиблась дверью и попала в ванную. Рассыпала учебники, разбудила обоих.
- Что там еще за черт?
- Это я...
- Кто - я?
- Брижит!
- Что ты здесь делаешь в такую рань? И вообще, который час? Полдесятого? Ты с ума сошла!
- Я думала, что... что...
- Ты хоть булочки на завтрак принесла? Нет? Тогда тебе нет прощенья. Дай нам доспать и заходи попозже, в 12.
Я вне себя от бешенства: прогуляла уроки, не дай Бог, узнают родители, пришла сюда с бьющимся сердцем, схожу с ума от любви, а мне говорят - заходи попозже! Ну, знаешь, извини!
В школу идти уже поздно, домой - рано! Не знаю, что мне с собой делать. Сажусь к нему на кровать и тихонько плачу. И вот я в постели с неприятным ощущением собственных туфель на нагретой простыне. Но уже не помню, где я, что я, и, только наплакавшись, сознаю, что нахожусь в одной постели с мужчиной, а в двух метрах спит еще и другой...
Для первой любовной встречи, пожалуй, чересчур. Однако я молчу. И потом, если я одета и ничем не рискую, значит... Так и осталась я в тот раз одетой... и целомудренной... Зато я открыла, что спящий мужчина не совсем тот же, что не спящий. Оказалось, тело его во сне нежное и мягкое, а проснется - твердое, жесткое...
Удивительное дело! От удивления я не могла опомниться...

Я пришла к нему на другой день.
Вторая кровать была пуста, и я принесла булочки. На этот раз я оказалась под одеялом без всего, уже приятно ощущая кожей его кожу и точно зная, что он не спит, а только притворяется, говоря со мной сонным голосом.
От этой обузы-девственности я избавлялась постепенно. С каждым днем ее оставалось во мне все меньше, и я с беспокойством спрашивала его, одеваясь: на этот раз я - окончательно женщина?
Это было для меня время поразительных открытий. Вместе с его телом я открывала свое собственное. А дома, вечером перед сном, я долго разглядывала живот и спокойно засыпала, удостоверившись, что он такой же плоский, как и раньше! Осанка у меня изменилась, я чувствовала себя умней и сильней, мелкие повседневные заботы казались мне вздором. Любовь - единственный смысл жизни. Я удивлялась, как можно думать о чем-то другом... Занятия я прогуливала, уроков не делала, жила ожиданием нескольких безумных часов в первой половине дня.
Скандал разразился чудовищный!
Однажды вечером, когда я вернулась, отец спросил меня, как дела в школе и что сегодня было на уроках... Я ответила, покраснев, что-то неопределенное. Кажется, запахло жареным. Со странным спокойствием отец объявил мне, что знает о моих прогулах, что решил отправить меня доучиваться в Англию, что уезжаю я поездом завтра утром, он меня проводит, и что пробуду я в Англии до своего совершеннолетия.
Он уже все устроил.
Я посмотрела на мать - лицо у нее было непреклонно. Сестра - с нее взятки гладки...
Это было мое первое настоящее горе, ощущение детского бессилия, когда ты одинок, никем не понят и совершенно не можешь противостоять врагу, беспощадно-ледяному, как бывают порой родители! И с Вадимом не увидеться! Мама, папа, мне надо поговорить с вами, объяснить, вы сделали мне так больно...
Я не могу этого вынести!
Где он теперь? Ему даже некуда позвонить...
Мама, помоги, нет, что я, это безумие! Нет...
В голове ледяной вихрь, бред, ненависть. Я онемела, оцепенела!

В тот вечер был спектакль, не помню, где. Родители с сестрой уходили в театр. Я осталась дома, сказав, кажется, что голова болит или уроки не сделаны...
Помню - открыла на кухне газ и закрыла окна и двери. И вот, в свои 16 лет, сую голову в духовку - вдыхаю запах смерти. Больше ничего не помню... В тот вечер меня нашли на полу у плиты с короткой предсмертной запиской. Знаю только, что спектакль в тот день отменили, родители вернулись домой раньше времени и обнаружили меня лежащей без сознания.
Когда я очнулась, рядом сидел врач - 'знакомый', чтобы не вышло огласки!
Я плакала! Я была в отчаянии. Слышала, как говорят о школе в Англии, а обо мне городят такое, что я, даром что не стою ногах, - не прочь снова сунуть голову в духовку.
На другой день было решено, что Вадима я не увижу до своего совершеннолетия и что немедленно еду в Англию изучать английский язык. Как жалкая бездомная дворняжка, я скулила, умоляла маму не трогать меня. Бесполезно! Я, де, так жестоко с ней поступила! Столько горя причинила! Она бы никогда не утешилась, случись со мной что... И потом ведь она желает мне добра! Хочет, чтобы я вышла замуж за человека молодого, богатого, красивого... Ведь она любит меня... Да, любит, а сама отправляет на пять лет на чужбину!
Я молила и вымолила, отец смягчился... Мне разрешили не ехать в английский ад, но запретили выходить замуж за Вадима до моего 18-летия! И точка.

* * *
Родителям и в голову не приходило, что я его любовница. Считали меня все еще ребенком и непоколебимо верили, вплоть до моей свадьбы, что я чиста и невинна.
А мы с Вадимом были мастера отводить глаза! Родители частично контролировали меня, и, чтобы встречаться, нам приходилось пускаться на всякие военные хитрости. Любовные свидания превратились в шпионские акции с алиби и 'крышей'... А если родители уходили в театр, мы решались заняться любовью на полу в гостиной: отсюда был слышен лифт, и врасплох нас вряд ли застали бы, не то что в моей комнате - мышеловке в конце коридора.
Однажды Вадим пригласил меня в театр 'Антуан' на очень важную премьеру. Я была напугана, потому что никогда еще не оказывалась там, где - 'весь Париж'. В тот вечер мама собственноручно одела меня, чтобы я выглядела симпатичной девочкой... И я явилась в театр в темно-синем платьице с отложным воротничком, носочками в цвет и косичкой. Вид еще более детский, чем всегда.
Было полно знаменитостей. Вадим произвел на меня впечатление - он знал всех, был со всеми на 'ты', знакомил меня... Я рот раскрыть боялась, а сама так хотела быть похожей на всех этих блестящих блондинок в мехах и духах. И удивлялась, почему Вадим выбрал меня, ведь мог прийти с одной из этих роскошных особ. В глазах все расплывалось, пьесы не помню, от нее остался в памяти сплошной шум и гам!
Потом ужин у 'Максима'.
Вадим хотел идти, для него это было обычным делом. А для меня? Для меня все это недоступно. И вдруг - войти в храм красоты в носочках и крахмальном воротничке! Какой стыд! И вот я сижу за большим столом. Рядом множество приглашенных. Во главе стола мадам Симона Берьо. Она - директор театра 'Антуан', она приглашала на вечер всех знаменитостей...
И я, нечаянно, - среди них!
Затерявшись в толпе журналистов, министров, писателей, режиссеров и актрис, я хотела съежиться и забиться куда-нибудь в мышиную норку. Увы, как назло, глядели в мой конец стола и недоумевали, что там за птичка такая. Так что за десертом только обо мне и говорили.
Вадим непринужденно, но сдержанно объяснил, кто я. И вдруг, ни с того ни с сего мадам Берьо спросила меня: 'Вы так очаровательны, малышка. Вы все еще девственница?' Воцарилось гробовое молчание. Все смотрят на меня, все, черти! Господи, исчезнуть бы! Смеются... Смеются надо мной. И мой голос за меня, все в той же тишине, отвечает: 'Нет, мадам, а вы?'
Я густо покраснела от собственной наглости!
Взрыв хохота, аплодисменты, теперь черти смотрят на нее, старую, ядовитую, в идиотской шляпе! Один ноль в мою пользу - чувствую, вижу по глазам Вадима, сияющим, заглядывающим мне в душу. Я была на седьмом небе от счастья! Я выиграла свой первый бой. А чтобы избежать подобных вопросов, надену чулки в следующий раз, когда пойду к 'Максиму'!

Родители решили, что за Вадима я не выйду, пока не сдам экзамены на бакалавра. Судя по моим занятиям, это было равносильно вечной девственности! А тем временем меня знакомили с сыновьями инженеров, папиных друзей, и сыновьями врачей, друзей маминых. И приглашали меня, и водили в театр все эти сыночки, адвокатские, писательские, такие, сякие... Зануды со своими стрижечками и костюмчиками.
Однажды мне разрешили пойти на вечеринку с сыном нашего домашнего доктора, с Жилем Мартини. Типичный мольеровския 'ученый лекарь': тощий, очкастый, белобрысый. Но воспитанный, образованный. И уже - студент-медик! По случаю вечеринки мама одолжила мне платье (оказалось, слишком велико!) и позволила надеть капроновые чулки и пояс с резинками... Плевать на платье, я была в настоящих чулках! От счастья я едва не задирала подол, чтобы все увидели, что я не ребенок! Но была я вся равно - ребенок, потому что, когда мой няня-кавалер зашел за мной, папа сказал, что отпускает только до 12-ти ноль ноль и что у нас - военная дисциплина! Медик принял к сведению и увей меня.
Вечер был в духе моего кавалера.
Только и радости мне было, что собственные чулки!
Возвращались пешком, потому что у тогдашней молодежи не было ни машин, ни карманных денег. Подходя к подъезду, я заметила в окне силуэт. Это был отец. Ждал с видом на редкость недовольным.
Он молча посмотрел на часы, заявил, что сейчас десять минут первого, и с ледяным спокойствием, зажав меня под мышкой, задрал мне юбку и как следует шлепнул меня. Я и сейчас, когда пишу это, краснею... Папа, в мои несчастные 16 лет вы унизили меня нельзя ужасней: на глазах у юноши отшлепали дурочку, которая уже не ребенок для подобных шлепков, вдобавок на ней впервые в жизни были чулки и пояс с резинками!
Из-за этого казуса я еще больше ополчилась на родителей. Я чувствовала, что чужая в семье. Тайком я продолжала встречаться с Вадимом. Я признавалась ему, как страдаю дома, как люблю его, как жажду свободы. Думала я только об одном: бежать из дома, прочь от враждебности и холодной войны.

***
В это же время родители, чтобы отдалить от меня Вадима, уцепились за приглашение Андре Тарба. Тарб собирался устроить спектакль во время морской прогулки на 'Де Грасс'. Решено было, что я выступаю на пару с девушкой по имени Капюсин, фамилии не помню: на мне - танец, на ней - показ моделей высокой моды, организация, песни, фокусы-покусы...
Мне было 16 лет.
Этот круиз казался мне морским раем - волей после домашней тюрьмы. Конечно, придется две недели жить без Вадима, но я, дальше деревни не ездившая, буду путешествовать! Я грезила наяву и прыгала от радости!
А пока надо было вкалывать и вкалывать, танцевать через вечер, каждый раз другую 'вариацию'. Гонорар - 50 тысяч старых франков, то есть 500 франков новых. На них мне самой шить костюмы, так как родители не дают ни гроша, а заказывать у портнихи еще дороже.
От швейной машинки - в репетиционный зал - и обратно. Я работала, буквально не покладая рук! То, что не получилось сшить, взяла напрокат в театре у костюмера... И часами корпела, обметывая, сборя, делая складочки и пришивая крючки. И получилось! Костюмы смотрелись очень неплохо. Я предусмотрела даже корабельную качку. Не ровен час, поскользнешься в балетных туфельках на коже - подшила их резиной.
В поезде по дороге в Гавр я слегка волновалась.
Я впервые предоставлена самой себе и еду в чужие края с чужими людьми! А привыкла я, что гувернантка меня провожает, родители контролируют, бабушка с дедушкой лелеют, Вадим любит. К тому же мама была очень больна и легла в больницу на операцию.

На 'Де Грасс' я занимала крошечную каюту вместе с Капюсин. В каюте негде повернуться - все завалено платьями 'от кутюр' и моими пачками, туфлями, трико, кринолинами и прочими причиндалами. Прежде мы с Капюсин не были знакомы, а теперь узнала симпатичную молодую особу, красивую, обаятельную и простую.
Когда меня не тошнило от качки, трясло от страха. В круизе я научилась обходиться без посторонней помощи. Днем репетировала с оркестром. Ни кулис, ни занавеса, ни декораций. Предстоит танцевать на ресторанной площадке, на скользком паркете. Волна - и пол из-под ног, я чуть не падаю... Оркестр к классике не привык и играл мою музыку на манер нежных слоу, как в американском баре.
Но, хорошо ли, плохо ли, а выступила!
На пути в Лиссабон я снова танцевала шумановские 'Детские сцены'. В Португалии - фламенко, но не слишком успешно! Классическая выучка мешала мне яро стучать каблуками... По дороге на Канары я прихлопывала ладошами и сапожками в 'Венгерской рапсодии'. 'Маленький барабан' (не помню, чей) я исполняла в красно-бело-синей пачке с барабаном на боку и в берете с помпоном. Ближе к Азорам я в длинной романтической юбке выступила в прекраснейшей классической вариации Прокофьева и, наконец, в прощальный вечер на подходе к Гавру - был маскарад!
Моим последним выступлением стал танец из 'Трех Гимнопедий' Эрика Сати. Я надела академический, телесного цвета купальник с нарисованными мною водорослями, изображая сирену! Проблема заключалась в том, что начинала я танец лежа, а как пройти на ресторанную площадку незаметно, я не знала!
Среди пассажиров находился Эмар Ашиль Фулд с друзьями! К маскараду они приготовили португальские рыбацкие платья! Их-то и осенило: завернуть меня в рыболовную сеть и вынести на площадку. Я оказывалась на полу - это и нужно было мне для танца. В тот вечер я имела огромный успех, спасибо за него отчасти и милому Эмару!
В круизе я познавала мир. Все, что я видела, было мне внове. Не сводила глаз с элегантной Капюсин - изучала. И красилась как она, и мечтала одеваться так же, и быть такой же в точности! Вдобавок, наблюдала шашни и шуры-муры в нашем узком пассажирском кругу. Возраст, простодушие и чистота меня, слава Богу, от них уберегли!
Я открыла другие страны, обычаи, традиции.
В Гавр я прибыла в слезах и мечтах.

А папа с мамой все еще пытались разлучить меня с Вадимом. Брак с ним, богемным и бездомным, родителям казался мезальянсом. И, хотя он был сыном русского консула по фамилии Племянников, никакого положения не имел и был не 'нашим'.

***
Летом родительские друзья пригласили нас на месяц в Ла Круа-Вальмер, к себе на виллу на берегу моря.
Дом был частично разрушен снарядами, и жили мы жизнью полудомашней, полулагерной. У каждого была своя раскладушка и сетка от комаров. Общая мебель стояла кое-где у обломков стен с остатками крыши. Зажигали мы свечи и керосиновые лампы, а ящики, покрытые платками, стали столами, стульями, тумбочками. Все было очень романтично. Как в сказке. Обедали-ужинали на террасе, выходившей на море. Ели на доске, положив ее на козлы. Вместо скатерти - пляжные юбки. Зато вилки-ложки - настоящее столовое серебро: контраст со всей остальной робинзонадой.
На Миртовом мысе близ Л а Круа-Вальмер я открыла для себя солнце, запах сосен и тмина, смешанный с ароматом флердоранжа и эвкалипта, свежесть воздуха, жар песка по ночам, когда мы смотрели на звезды. Я научилась жить первобытной жизнью, ходить босоногой, в бикини и первый раз загорела. Новый образ жизни оказался вполне по мне.
Отдыха у меня не было очень долго, ни до, ни после. И эти дни мне не забыть. Позже, на вилле 'Мадраг', я пыталась вернуть их атмосферу - и не могла.
В жизни есть моменты неповторимые. Мой отдых на Миртовом мысе у супругов Бай - один из таких моментов, драгоценное воспоминание.

***
Вернувшись в Париж, я снова снялась для журнала 'ЕLLЕ' (хотелось немного заработать), увиделась с Вадимом, и жизнь снова вошла в свое русло. Мало-помалу обо мне заговорили в газетах.
Но как мне назваться?
Отец не желал, чтобы трепали имя Бардо. У мамы девичья фамилия красивая! Мюсель - почти как Мюссе. И я подписалась Брижит Мюсель, но снимки вышли с подписью - Брижит Бардо.
Странно! Но назад ходу нет!
Зато какое наслаждение ехать в автобусе и видеть, как вокруг читают обо мне. Я на обложке иллюстрированного журнала, я на страницах толстого еженедельника... Не могу опомниться!
Мир принадлежал мне, потому что я еще не принадлежала ему...
Я брала все и не давала взамен ничего. Райское блаженство! Быть ничем. Стать без славы прославленной.
И пошло-поехало: режиссеры, просто любопытные, все хотели со мной познакомиться. Предложили сниматься в кино... На телефонные звонки отвечал отец... Началась путаница. Нужен был импресарио. Но какой? События нас опередили.
Экзамен на бакалавра? Или диплом в балетной школе? Или кино?
Я уже не знала, куда податься.

Колетт подыскивала девушку на роль Жижи в театре.
Вадим был немного в курсе и встретился с ней в Пале-Рояле у нее дома, чтобы поговорить об инсценировке книги. Я пошла с ним и так, в 16 лет, познакомилась с этой выдающейся женщиной!
Она сидела, раскинувшись в шезлонге у окна, выходившего в дивный пале-рояльский сад. Тут же находился ее муж, Морис Гудке, Вадим, я и множество кошек. Она посмотрела на меня долгим острым взглядом. Глаза ее были проницательны и умны. От этого взгляда я ужасно робела. Он словно пронизывал, раздевал, судил; оценивал, а я не понимала, зачем, ведь я пришла просто так, с Вадимом. Наконец она мне сказала:
'Здравствуй, Жижи'.
Я опешила.
Она пояснила, что я в точности - ее героиня, и спросила, не актриса ли я и не хочу ли сыграть эту роль.
Я онемела. Вадим ответил за меня, объяснив, что я смущена, растеряна и вообще новичок. Никогда не забуду эту темную гостиную, заставленную мебелью и всякими безделушками, светлое пятно окна с силуэтом пышных волос Колетт. Жижи мне играть не пришлось, играла ее Даниэль Делорм, но мимолетная встреча с писательницей, назвавшей меня именем своей героини - вечно жива в моей памяти.

Все так же сопровождая Вадима, я познакомилась с Кокто в Милли-ла-Форе. Очень смутно помню прекрасный особняк, в котором, куда ни ступи - одни раритеты и ценности. Но самым ценным были внимание и галантность Кокто по отношению ко мне.
Он принял меня как важную даму. Любезен, вовлекает в беседу, угощает соком, водой и без конца говорит комплименты. С Вадимом он говорил о разных высоких материях, а я во все глаза смотрела на этот новый чудный мир, на книги, на картины, на их хозяина, и хрупкого, и великого.
Никогда не забуду его!
Я познакомилась со многими прославленными личностями благодаря Вадиму. Он представил меня братьям Миль, Эрве и Жерару. Жили они в роскошном особняке на улице Варенн. Люди необычайно талантливые; оба гомосексуалисты. Очень разные, но сходные в стремлении к изыску.
Вадим возил меня к братьям ужинать. Бывали - из тех, кого помню - Николя Вогель, Кристьян Макран, Жан Жене, Питу де Лассаль, Жюльетта Греко. Дом с прекрасным садом завораживал меня. Завораживали метрдотель, меню, кружевная скатерть, золотые канделябры, изысканные блюда, икра, щупальца лангустов, рябчики, небывалые десерты и самые дорогие и редкие вина...
Однажды у них я случайно наткнулась на фотоальбом Картье-Брессона, раскрыла и увидела чудовищную фотографию: 'Умерший от голода в индийском городе'. Я повернулась к Вадиму со словами: 'Смотри, умерший от голода, как раз в момент смерти!' Здорово я их насмешила. Они кое-что объяснили мне.

Вадим занимал на пару с Кристьяном Марканом комнаты для прислуги в роскошной квартире на Кэ д"Орлеан на острове Сен-Луи. Эвлин Видаль, хозяйка, оказавшись на мели, сдавала комнаты для слуг своим бывшим любовникам, а собственную спальню - будущим.
И вот однажды, придя к Вадиму, я обнаружила, что квартиру лихорадит. Вадим хлопотал на кухне, стараясь приготовить завтрак по-американски - яйца всмятку, апельсиновый сок и пр. Хозяйская спальня была сдана Марлону Брандо. Теперь, в два часа дня, он еще спал. Мне безумно захотелось увидеть его живьем, и я вызвалась отнести ему поднос с завтраком. Стучу и вхожу в логово спящего зверя.
Воняет окурками, затхлостью, мужским потом. Тьма, как в колодце. Зажигаю свет и говорю, что принесла завтрак. Из-под одеяла высовывается опухшее, небритое лицо. И голос сонно, лениво: 'Gо аwау, sоn of а bitch!'* ( Убирайся, сукин сын! (англ.))
Кое-как поставила на постель поднос, и он опрокинулся, как только тот повернулся, чтобы спать дальше. Но я, уходя, замешкалась, и он схватил яйца, шмякнул их об стену и снова заснул в месиве апельсинового сока, молока, кофе, раздавленных желтков и собственной славы.
Больше я никогда его не видела, и в моей памяти он ничуть не похож на свой знаменитый образ. Как сказал не помню кто: 'Нет кумиров для их лакеев'.

Старый папин друг, Морис Вернан, стал в конце концов моим импресарио и предложил мне сниматься в фильме с Бурвилем 'Нормандская дыра'. Восторга у меня это не вызвало. Сладенькая история, действие происходит, как ясно из названия, в нормандской деревне, играть надо крестьяночку, довольно противную, Жавотту. Роль крошечная, разве что в титрах мелькнет имя. Не то, что теперь - в титрах мы с Бурвилем на равных. Но предложили мне 200 000 старых франков (2 000 новых), и это решило дело.
Буду богатой-богатой!
К черту экзамены, дипломы! Я стану кинозвездой!
Вадим пожал плечами и сказал, что напрасно я согласилась на этот фильм. Сказал из зависти: свой собственный снять не мог. Слушать я его не стала, а отправилась покорять мир или хотя бы Нормандию... Он обещал часто приезжать ко мне и с грустью смотрел, как я радуюсь.
Близились съемки, и радость улетучивалась. Меня снова стали одолевать страхи. Я одна-одинешенька среди профессионалов, а сама ничего не умею.
Вот ужас-то!
Если существует на земле ад, мой первый фильм тому пример.
Подъем ни свет, ни заря в 6 утра, уродский грим - рыжеватая пудра и пурпурная помада, - моя беспомощность, тычки, брань грубых ассистентов, негодяи-продюсеры, отвратительные гримеры. И сама я немногим лучше - даровитые актеры смотрят с иронией: забываю слова, двигаюсь неуклюже, смешно. Совсем сбита с толку, пропадаю и схожу с ума от стыда и отчаяния.
Не успевала я проснуться - меня сдавали гримерше, толстой, вульгарной, безобразной тетке, которая творила, что хотела, с моим лицом. Мучить меня доставляло ей особое наслаждение. Она покрывала меня жидкой, цвета темной охры пудрой, вонявшей тухлятиной, и казалось, что я в маске. А поверх охряной пудры сыпала рисовую, и лицо становилось как в гипсе. Подкрашу ресницы - глаза сразу маленькие, круглые черные бусинки, как у плюшевого медведя. А рот, Господи, рот! Этой толстухе, абсолютно безгубой, мой рот не давал покоя. Ликвидировать его! Не рот, а черт знает что! Она совала мне в лицо зеркало, я смотрела и плакала! Ну зачем вся эта штукатурка, ведь я похожа на мумию, мерзкая мумия!
Ох, гримерша, как же я тебя ненавидела!
На этом мои пытки не кончались. Являлась парикмахерша, мегера, волосы редкие, траченные молью. Она с завистью оглядывала мои длинные тяжелые локоны, затягивала их, замазывала, заклеивала. Голова получалась, как кокосовый орех. А скажи я ей или посоветуй - огрызалась, говорила, что, мол, сначала стань звездой - тогда капризничай, а пока сиди и помалкивай... Царство гримеров и парикмахеров - сущий ад для начинающих.
Но надо было терпеть еще три месяца. Три месяца унижаться, выслушивать насмешки и оскорбления, не отвечать, стараться изо всех сил, глотать слезы, сжимать кулаки - отрабатывать свои двести тысяч...
Беда не ходит одна. Месяц спустя я с ужасом увидела, что беременна...
В этой нормандской, действительно, дыре, несовершеннолетняя, связанная по рукам и ногам! Мое отчаяние не знало границ! От любого запаха тошнит, кружится голова, вот-вот упаду в обморок.
Однажды, когда меня тошнило совсем нестерпимо, продюсер Жан Бар спросил, отчего это со мной: 'Может, вам неприятна сигара?' Смущаясь и перемогая тошноту, я сказала: 'Да, месье, сигара, мне нехорошо от нее'. Он посмотрел на меня в упор, закурил и, выдохнув сигарный дым мне в лицо, сказал: 'Трудно в учении...' Я бросилась вон, еле сдерживая рвоту. Тогда же я дала себе слово, что, если стану знаменитой, никогда не буду работать с ним.
Я сдержала слово. С тех пор он не раз и не два делал мне заманчивые предложения. Я неизменно отвечала: 'Свою сигару нюхайте сами'.

С Вадимом в эти месяцы я виделась редко. Он был на мели и искал в Париже работу. Но несколько раз приезжал. В этом я нуждалась очень и очень. Я устала, не знала, что делать, беспокоилась, мне было не до первой пылкой влюбленности. Ночи любви коротки, если вставать чуть свет, а вечером, валясь от усталости, учить роль на завтра.
Смиренно и стойко я вытерпела до конца, как терпят, глотая горькое лекарство. По окончании съемок я поклялась, что с кино завязываю, и вернулась в Париж, без сил, с досадой и с безостановочной рвотой.

Я совсем разболелась и не могла есть. Вадим по-прежнему сидел без денег, а у меня был только мой гонорар! Родители, вдобавок, не спускали с меня глаз, нечего и думать об аборте... Мама в сильнейшей тревоге вызвала ко мне очень хорошего врача. Он осмотрел меня и объявил: вирусная желтуха! И прописал тишину и покой!
С тех пор врачам я не слишком верю...
Я умоляла родителей отпустить меня в Межев немного отдохнуть. Согласились. Я уехала, встретилась с Вадимом, помчалась в Швейцарию, поспешно сделала аборт, вернулась в Межев сразу же и позвонила родителям сказать, что мне лучше...
А ведь могла и умереть, не получив должного ухода...
От этого печального опыта осталась во мне паническая боязнь забеременеть. О беременности я и думать не желала, считала ее Божьей карой.

***
Родители видели, каков оказался мой кинематографический дебют. О Вадиме говорили - обаятельный, но неосновательный, несолидный для будущего зятя. Не давали с ним видеться. Однажды все-таки отпустили меня с ним в кино. Но вернулись мы позже дозволенных 12-ти. Отец, бледный от гнева, дожидался, стоя в прихожей.
-Откуда вы так поздно? Вадим очень спокойно:
-Из кино!
- Из кино? В пол-второго ночи?
- Но мы шли пешком!
-Вы что, издеваетесь? Не два же часа идти пешком!
-Мы шли медленно.
-Негодяй! Вы проявили неуважение к моей дочери!
Отец вынул из стенного шкафа револьвер, наставил его на Вадима и сказал:
- Только попробуйте, коснитесь Брижит, и я вас убью, приятель.
Вошла мама в халате. Она выхватила револьвер из папиных рук, и мы вздохнули с облегчением. Но она сама навела его на Вадима и крикнула:
- А не убьет он - убью я, если вы тронете Брижит до свадьбы!
Ну и спектакль!
Только что мы занимались любовью, и отношения наши длились уже два года, а родители были готовы на все, чтобы сберечь мою девственность. Мне стало страшно... Вадим стоял бледный, но спокойный. Сказал, что готов жениться завтра же, что любит меня и что 'уваженье проявляет'. И, наконец, успокоил их!
На другой день я дрожала, как бы не потребовали от меня медицинского освидетельствования...
Дальше так продолжаться не могло! Свадьба не свадьба, я собиралась жить с Вадимом и не желала больше притворяться и лгать! Если выйду за него замуж - должна буду зарабатывать, потому что у него средств нет. Мне предложили новую роль в кино, я согласилась. И на два месяца уехала на юг на съемки своего второго фильма 'Манина, девушка без покрывала'.
Я готовилась к аду, получила чистилище! Съемки были в Ницце, Вадим находился рядом, светило солнце. Снова заработала 200 тысяч старых франков, вернулась в Париж, снялась как фотомодель и наконец отложила немного денег...
Тем временем Вадим ушел из кино в журналистику, стал писать в 'Пари-Матче'. Теперь он зарабатывал на жизнь регулярно и мог просить моей руки.

***
Даниэль Делорм и Даниэль Желен, Вадимовы близкие друзья, не раз обеспечивали нам алиби. У них же мы с Вадимом зачастую встречались. И, когда Желен закончил свой первый фильм 'Длинные зубы', он просил нас быть свидетелями на их с Даниэль свадьбе.
А когда после отказов, отговорок, угроз и нашего трехлетнего ожидания родители наконец согласились на мой с Вадимом брак, Делорм с Желеном стали нашими свидетелями на бракосочетании в мэрии. Родители потребовали венчания в церкви. Священник, однако, отказался обвенчать меня с православным! Думали-думали, наконец придумали, что Вадим два раза в неделю будет ходить на курсы катехизиса, чтобы добрым католиком пойти под
венец.
Вадим, который и так уж был сыт по горло, чуть было не бросил меня, узнав о родительском решении. Сильно, судя по всему, он любил меня, если вместо кино отправлялся со мной выслушивать почтенного аббата Бодри. Подумать только! Мы благоговейно сидели на церковных скамьях, а в глазах целого света стали воплощением порока, эротики и прочего в том же духе! Какая вопиющая несправедливость!..

Мама решила сшить мне подвенечное платье у своей подруги Иветты Транц. Ее ателье располагалось в бывшем публичном доме, куда хаживал еще Тулуз-Лотрек, на рю де Мулен, 6. Ирония судьбы, просто ирония - примерять наряд невинной девы в заведении шлюх. Меня разбирал смех, когда я смотрелась в вычурное зеркало, не привыкшее отражать невест!
Так и изготовили мне свадебное платье в бывшем борделе, вполне серьезно и делово.

Венчались мы в соборе Пасси 21 декабря 1952 Года.
На мне было белое платье. Мой любимый дедушка Бум вел меня к алтарю. Прошло все красиво и трогательно. О свадьбе много говорили и писали. Я была любимым детищем газет, Вадим - кино! Мы сияли красотой и радовались жизни. Мы сможем спать вместе, не таясь, и все будет честь честью! Отец даже после церемонии в мэрии еще косо глядел на Вадима, когда тот пошел проводить меня до моей девичьей спальни.
Сегодня я получила право спать с мужчиной, подписала документ при свидетелях и могла любить на законных основаниях. Правда, в ту ночь между нами не было близости - на законность ушли у нас все силы. Счастливые, мы заснули обнявшись. На этом детство закончилось, и я перевернула страницу.

V
И вот мне 18 лет, и я хозяйка себе, заоблачной карьеры и реальной квартиры на улице Шардон-Лагаш, которую родители купили и предоставили в наше распоряжение, очень надеясь, что вскоре мы подыщем себе другую, а эту из экономии можно будет сдать. Не в силах работать весь день по хозяйству, чтобы выгадать гроши, я взяла служанку.
Наняла я пожилую даму лет 70-ти, звали ее Аида, была она русской княгиней. Я ужасно робела, не знала, как приказывать почтенной особе, которая годилась мне в бабушки. Вадим, зная, как я люблю животных и как в детстве хотела иметь собаку, подарил мне Клоуна, прелестного двухмесячного черного коккера! Рассчитывал он, что дает мне товарища на случай своих ночных сидений в 'Пари-Матче', порой до 6 утра. Аида уходила в 20.00, и я весь вечер и всю ночь тосковала и тревожилась. Клоун стал мне поддержкой и утешением в отсутствие Вадима.
Но Вадим, видя, что я нуждаюсь в нем уже не так остро, стал пропадать вечерами, засел, кажется, в покер... Редкую ночь теперь проводил он дома. Я спала с Клоуном, клубочком свернувшимся рядом, и часто утром вставала, когда Вадим только-только засыпал, поздно вернувшись.
Кристьян Маркан, лучший, задушевный Вадимов друг, с которым Вадим был неразлучен, собрался продать старую БМВ.
Вадим обожал хорошие машины, но редко имел на них деньги. Недавно, в день своего 18-летия, я с блеском сдала на права, утерев нос дюжине парней, которые гоготали и показывали на меня пальцем, думая, что я провалюсь. Но провалились они, а я сдала одна-единственная. Вадим умел учить.
Мы купили подержанную 'аронду'. Я скакала от радости, Вадим сгорал со стыда! Маркан приехал на своем чудо-автомобиле высмеять нашу пенсионерскую колымагу. Его БМВ была довоенного выпуска. Колеса со спицами, багажник в задней части кузова, капот, открывающийся посередине, подножка, приборный щиток из розового дерева, старинные счетчики. И в довершение всего - откидной верх!
Нищий Вадим бредил ею!
Наконец однажды Кристьян спросил, сколько у меня денег в банке! За вычетом швейцарской авантюры, послесвадебного обустройства и недельного запаса продуктов у меня на все и про все оставался как раз гонорар за 'Манину', 200 тысяч. Я и глазом не успела моргнуть, как сделка состоялась. Я выдала чек Вадиму, Вадим-Кристьяну.
БМВ ждала нас у подъезда.
Я всегда панически боюсь сидеть без гроша. Вадим объявил, что не в деньгах счастье, что, если они есть - надо тратить, что всегда можно заработать и огорчаться нечего. Да, нечего! Ему - нечего! Деньга - мои, достались мне они потом и кровью. А бензин на что купить? А что завтра есть будем?
Я разозлилась не на шутку. Тогда он сказал, что я скупердяйка.
С этого случая, может быть, я и прослыла скупой. Скупая - не скупая, купила машину я, и принадлежала она мне! Чтобы забыть, что сбережений - ноль, я предложила Вадиму тотчас же поехать опробовать ее в Булонском лесу. И вот с Клоуном - в путь! Я гордо сидела за рулем моей красавицы, она урчала, потом вдруг фыркнула, вздохнула, звякнула - и замолкла совсем...
Да, хороши мы были, сломавшись посреди Булонского леса в час дня!
Вадим, ничего не понимавший в механике, уткнулся в мотор, ахал, охал, но мотор не откликался никак. А мне хотелось убить Вадима, убить Кристьяна. Ярость душила меня! Попалась, как дура! Мимо ехала полицейская машина, подвезли нас троих, с Вадимом и Клоуном. Вызов техпомощи, замена мотора. Итого 700 000 ст. фр.
Кристьян наотрез отказался вернуть мне деньги.
Денег на починку не было, и через полгода машину продали на аукционе. С тех пор я предпочитаю быть скорей скупой, чем глупой, и, как чумы, боюсь 'друзей', которые продают машины.
Имеющий уши да слышит!

И все-таки я по-прежнему слепо верила в Вадима.
Он многому научил меня, он рассказывал мне об Андре Жиде, с которым играл в шахматы, он говорил о книгах Симоны де Бовуар и Сартра. Я слушала, зачарованная его эрудицией, умом, юмором, воображением.
Как-то в одном из разговоров он сказал, что, когда ему было 13 лет, он нашел крысиное яйцо в городке Морзин, где провел детство. Я возразила, что крысы не несут яиц.
'Ты что, Софи (он часто звал меня Софи, вспоминая 'Несчастья Софи'), шутишь? Ты правда не знаешь, что крысы несутся?' А я, если честно, не была уверена на все сто... И Вадим рассказал мне историю, где неслись крысы, трещала скорлупа, из яиц вылезали крысята. Поведал, как во время войны крестьяне-горцы жарили яичницу из крысиных яиц... Я свято всему поверила и на другой день слово в слово пересказала гостям крысиную историю. Я имела успех: моя наивность стала притчей во языцех. Смехом не убивают. Только потому я осталась тогда жива.

* * *
Однажды я передала Вадиму дедушкин рассказ о мучениях французских солдат в первую мировую. Он мрачно выслушал и сказал: 'Это все тьфу по сравнению с болезнью служивых в 14-м году'.
- С какой болезнью?
- А что, ты не знаешь?
И проникновенно рассказал мне, как несчастные солдатики, часами торча в залитых водой траншеях, с ужасом заметили, что 'яйца' у них вытягиваются и отвисают чуть ли не до земли.
Я оцепенела. Как? И у дедушки Бума?
-Ну да, - ответил Вадим. - И у твоего папы Пилу, только он был моложе, и у него висело меньше.
Нет, нет и нет! Быть того не может!
- Да может! - заверил Вадим. - Доказательство - велосипед. Ты заметила, что в мужском сверху есть рама, а в женском нет? Это чтобы класть 'их' на нее, не то попадут в спицы...
Доказательство было неопровержимым.
А я никогда не знала, почему существуют мужские и женские велосипеды... Ну вот, теперь знаю. Но - ничего себе! Я не могла опомниться. На другой день побежала к Буму. И так, и сяк приглядывалась я к его брюкам - ничего не заметно. Папу я вообще много раз видела в трусах и подштанниках, но специально не разглядывала. Надо присмотреться. Но у папы тоже все было в порядке. Ничего не понимаю! Пришла домой и говорю Вадиму, что он ошибся. Вадим так и покатился со смеху. Потом сказал, что со временем, видимо, все встало на свои места, потому что кожа, дескать, эластична и стягивается, как у женщин на животе после родов.
Тут, спору нет, он был прав!
Истину я узнала в разговоре с мамой. Однажды болтали мы о том, о сем. Я сказала, что очень жалею дедушку и папу, и объяснила, почему. Казалось, мама лопнет от смеха, пока я глядела на нее в изумлении. Как же ей не стыдно смеяться над таким несчастьем!
С тех пор я и слышать не желала Вадимовы россказни.
А жаль. Они были забавны.

От своей наивности избавилась я не скоро. Теряла ее очень медленно. Сначала разуверилась в Вадимовых сказках. Потом стала узнавать о частностях супружеской жизни, о лекарстве от любви.
Для меня любовь всегда была чудом, чем-то прекрасным, из ряда вон. Она отрывает от быта и уносит в путешествие вдвоем, она не терпит пошлости. Так писал о ней Альбер Коэн в своих 'Небесных далях'. Увы! Длиннополые сорочки (их носили еще в 53-м), носки в гармошку (носят и сейчас), тапочки ('Тапочки, где мои тапочки?'), разные звуки, спуск воды в унитазе, сморканье, отхаркиванье, наконец, ежедневные недоразумения - вот поистине лекарство от любви.
Я всегда об этом помнила и не выносила, чтобы человек опускался под предлогом, что он у себя дома.
...Для самоуспокоенья я стала искать слова, произносить которые приятно. Ведь и правда, иные слоги и звуки тают во рту, как молочная ириска. А некоторые словечки хочется повторять - так хороши. Может, они не значат ничего особенного или вообще означают чепуху, но звуки в них круглые, мягкие, питательные. Первое такое слово я нашла, сказав: 'Оп-ля-ля!' Как сладко языку сказать и повторить. Оп-ля-ля!..
Потом обнаружила: 'Профитроль'. Звуками полон рот. Потом было: 'Дуэт'. Тихо, округло, спокойно говорить: 'Дуэт'. Потом выискала: 'Прагматик' - суховато, но увлекательно. Потом - 'Пурпурный', сочно, нежно...

Время было трудное.
Кроме приятных слов я искала свою дорогу в жизни. Критики отзывались о двух моих первых картинах так плохо, что двери в кино для меня с треском захлопнулись. Со мной все кончено!
Не люблю поражений, не выношу, когда меня гонят. Предпочитаю уйти сама! Я решила взять реванш, начать с нуля. Для начала - найти хорошего менеджера. Прежний, престарелый друг моих родителей, только что умер... Мне рассказали про Ольгу Орстиг.
Я написала ей с робостью, прося заняться мной. Назначили встречу. Оказалось - деловая, впечатляющая, властная и с шармом чисто славянским. Она бегло оценила меня и решила, что 'берет'. Отныне ее квартира стала моим вторым домом, а она мне - второй матерью. Мы не расставались никогда. Я зову ее 'мама Ольга'. Как-никак, она занималась моими делами, а главное, по-матерински меня любила и прощала. В тот момент она как раз подыскивала молоденькую актрису для фильма с Жаном Ришаром 'Портрет ее отца' режиссера Бертомьена.

* * *
Анатолий Литвак, американский режиссер русского происхождения, человек замечательный, одаренная натура и добрая душа, Никогда не слушал чужих мнений. Через Ольгу он пригласил меня на роль французской субретки в своей новой картине 'Акт любви'.
Главные роли играли Дани Робен и Керк Дуглас. Надо было говорить по-английски. Я могла объясниться через пень-колоду, и меня взяли!
Съемки проходили зимой, на студии 'Сен-Морис' (теперь здание снесли). В артистических было холодно и уныло. В моей работало газовое отопление и воняло газом. Долгими часами я дожидалась там вызова на съемочную площадку. На мне был халат, фартук, носки (опять носки!) и башмаки на деревянной подошве. На голове две косицы.
Действие фильма происходило во время второй мировой войны.
Дани Робен вызывала во мне восхищение: стройная, хорошенькая, раньше тоже танцевала. Приятно было думать, что мы похожи... Приятно, а потом очень неприятно, когда я узнала, что она - заядлая охотница.
Американец Керк Дуглас - кинозвезда, полубог, не подступишься. Но я подступалась, даже налетала на него в темных промерзлых коридорах. Он говорил мне 'сорри!', и я краснела! Не красавец, ниже меня ростом, но море обаяния!
Ассистент натаскивал меня. По роли я говорила 2-3 фразы, но знать их надо было назубок. После долгого ожидания в своей комнате я оказалась наконец перед камерами. Литвак был великолепен: шапка седых волос, большие светлые глаза. Волнуюсь, трясусь - он смеется! Я должна была просунуть голову в окошко для подносов и сказать: 'Кушать подано'. Мой большой выход!
Играй я по-английски Федру, гордилась бы и тряслась от страха ничуть не меньше!
Мама, когда смотрела этот фильм в кино на Елисейских Полях, была простужена и чихнула как раз в тот момент, когда на экране в окошке для подносов высунулась моя голова. Пришлось маме остаться на второй сеанс, чтобы все-таки посмотреть на меня 30 секунд!

В апреле 1953 года я сопровождала Вадима на Каннский фестиваль, куда он поехал взять интервью у Лесли Карон для 'Пари-Матча'. С Лесли я была знакома. Мы работали с ней у Князева, и когда она снялась в фильме 'Американец в Париже', я гордилась, что знаю ее.
В Каннах я узрела мировую знаменитость.
Чудно! - думала я. Мы были с ней как сестры-двойняшки, как два пальца на руке. Столько общего, работа в том числе. Но она достигла высот, а я не могу одолеть первой ступеньки бесконечной лестницы. Ее ждут лучшие фотографы и журналисты, а меня снимают на гостиничном пляже приятели, туристы или местные газетчики.
Я оценивала свое положение и видела, как далеко мне до Лесли.
В Каннах встал на рейд американский авианосец. Капитан пригласил кинозвезд на вечеринку. И я опять сопровождала Вадима. Он делал на пару с Мишу Симоном, фотографом, репортаж об этом неожиданном приеме. Кинозвезд Лесли Карон, Лану Тернер, Эчику Шуро, Гари Купера, Керка Дугласа и многих других экипаж корабля встречал криками 'ура!'. Прячась за Вадима, я с любопытством и трепетом наблюдала за всем происходящим. Вдруг капитан подошел ко мне, поздоровался, вывел меня на середину палубы и представил экипажу: 'Это Брижит!'
Что делать? Я подняла руки и крикнула: 'Хелло, ребята!' Что тут началось! Моряки стали бросать в воздух береты. Потом подхватили меня и понесли, ликуя и скандируя: 'Брид-жет! Брид-жет! Брид-жет!'
Они понятия не имели, кто я. Потому что я и была - никто. И я не могла уразуметь, в чем дело, но, видимо, между нами возникло притяжение, раз они чествовали единственную каннскую незнаменитость.
Эта реакция, неожиданная, но приятная, возможно, объясняет другую, несколько лет спустя. Именно благодаря американцам я прославилась после выхода фильма 'И Бог создал женщину'.

***
К мастерству актеров, с которыми работает, Ольга относится серьезно. Посоветовала мне брать уроки драматического искусства у Рене Симона.
Прихожу. Человек 50, юношей и девушек, смеются, говорят, обсуждают, репетируют. Хочется раствориться, исчезнуть. Я вся сжалась и сидела забившись в угол, пока Симон на возвышении с безумным видом что-то вещал. Заявил, что секрет успеха - молодость. Что у молодости нет возраста. Что ты молод, пока видишь, как писаешь (так и сказал!). То есть не следует толстеть. Когда живот толстый, человек не видит, как писает! А мы, женщины, не люди: толстые или нет, все равно не увидим.
Это был мой первый и последний урок драматического искусства у Симона! Я покинула курсы, приобретя эти весьма ценные познания и в душе сочтя, что лучшее учение - сама работа, а мастерство - время и жизнь! Но в списке учеников Симона оказалась моя фамилия, и впоследствии он на этом сделал себе рекламу! 'Бардо окончила курсы Симона'... Так написано в моих справках.

Андре Барсак предложил мне в театре 'Ателье' роль, уже сыгранную Дани Робен в 'Приглашении в замок' Жана Ануйя. Выбирать не приходилось. Надо было жить. Платить должны 2000 ст. фр., то есть 20 новых, за вечер - лучше, чем ничего!
В театре я никогда не играла. Новичок. Репетиции, неудачи, отчаяние. Полная беспомощность. Ануй приглядывался ко мне, считая, что из меня выйдет прекрасная Изабель.
В вечер премьеры пришли маститые критики, в их числе Жан-Жак Готье. 'Старики' тряслись от страха, я - тем более.
Подняли занавес... Вперед - и в бой, и все забыто! Я думала только об Изабель, становилась ею с помощью дивного ануевского текста! Перед спектаклем Ануй прислал мне цветы с запиской: 'Не волнуйтесь, я приношу удачу'.
Записку я сохранила и убедилась, что он был прав!
На другой день Готье расхвалил меня, и почти все остальные отзывы оказались хвалебными - о пьесе и обо мне.

Пьесу играли уже месяц, моя скованность мало-помалу прошла. И вдруг однажды, во 2-м акте я забыла слова. Первое, что я вспомнила и произнесла, была реплика из середины 3-го акта. Грегуар Аслан, игравший со мной, опешил! За кулисами поднялась суматоха, выскочил ошарашенный актер, который должен был ответить мне в 3-м акте! Спектакль укоротился на целый час. Антракта не было. Зрители недоумевали...
Так я выходила на сцену целых три месяца...
Но на ежедневные две тысячи старых франков жить было нельзя. Я опять искала работу!

***
Ольга предложила мне сняться в понедельник, мой выходной, в эпизоде фильма 'Если бы мне рассказали о Версале'.
Саша Гитри искал 'недорогую' актрису на роль мадемуазель де Розиль, случайной любовницы Людовика XV. Людовика играл Жан Маре. 5000 франков за день съемок в Версале. Я согласилась с радостью.
В тот самый понедельник я явилась к 9 утра в замок, в гримуборные. К 12-ти надо быть готовой. Ужасно хотелось спать. Накануне я играла в театре 'Ателье' в двух спектаклях, днем и вечером, и легла очень поздно.
Опять гримерный ад, где 'чем больше, тем лучше'. Сперва я походила на сырой эскалоп по-венски. Потом физиономию посыпали рисовой пудрой - впору выступать в пантомиме на пару с Марсо. Наконец нахлобучили мне напудренный парик, и я стала! похожа на тряпочную куклу без губ и без глаз. В довершение ко всему парик съехал, и казалось, что у меня кривая шея. Я рискнула сказать об этом. В ответ мне отрезали, что моя роль так мала, что не только шею - меня саму не заметят!.. Спасибо! Прекрасное напутствие.
К 12-ти я наконец была готова!
Меня нарядили в розовое, цвета нижнего белья платье 'эпохи'. На поясе корзины, в юбке - обручи. При полном параде я и присесть не смела. Стояла и повторяла реплику, ожидая милости от тех, кто решал мою судьбу.
В 3 часа дня, не держась на ногах, я наконец села на ступеньки лестницы, задрав, увы, юбку выше головы!
В 5 часов подвело живот от голода. Я робко спросила, нельзя ли пойти съесть бутерброд. Отвечали: платят, чтобы ждала, значит, жди. К тому же через 15 минут тебя позовут!..
В 7 часов я все еще ждала. В животе урчало, глаза слипались. Я задремала в версальском кресле! Проснулась, совершенно разбитая, в 10 вечера. Одна. Вокруг ни души. Кромешная тьма.
Вышла узнать, как идет дело, и была обругана гримершей! Что с лицом? Пудра слезла, тушь потекла! Парик съехал на лоб, и теперь я была похожа на Поля Пребуа.
Я сказала ей, что жду с 9 утра, больше не в силах, хочу спать. Бесполезно. Она снова меня напудрила, оттянула со лба мой не то парик, не то берет и велела ждать стоя. И я, как лошадь, чуть было не заснула стоя, когда в полночь за мной пришли.
Вывели меня на свет в большую позолоченную гостиную, где разыгрывалась моя сцена с Жаном Маре. Вид у меня, наверно, был не блестящий: помятый, жалкий, измученный. Меня подвели к Гитри. Он командовал, сидя в кресле на колесах. Сзади его катил ассистент. Гитри был бородат, в шляпе и с тростью. Он долго смотрел на меня и вдруг спросил с сомнением: 'Сколько вам лет, крошка?'
Я ответила: 'Девятнадцать, мэтр'.
Он лукаво улыбнулся и сказал тихонько: 'В ваши годы, крошка, можно и подождать!'
Мама, часто простужавшаяся, на премьере фильма в моей сцене с Маре опять чихнула. И, выходит, опять меня пропустила! Но обещала мне, что обязательно залечит свой хронический насморк перед моим следующим фильмом!

А испытаний, пока Бог 'не создал меня', было немало!
Мартин Кароль была в апогее славы, у продюсеров нарасхват. Одно имя - и лучшей рекламы не надо.
Жан Девевр предложил мне небольшую роль в фильме 'Сын душечки Каролин'. А почему не 'Кузен душечки Лолы Монтес' или не 'Молочный брат душечки Нана?'? Ладно, в общем, если нашлась золотая жила - выберут все до песчинки. Но еще хуже названия был актер - Жан-Клод Паскаль, сын знаменитой красавицы. Ему предстояло в своем роде продолжить матушкино дело. Увы, трудно поддержать семейную честь, когда дело имеешь со столькими красотками... В их числе Магали Ноэль, страшно сексапильная. Работа предстояла тяжелая для всех...
Вадим проводил меня в Пор-Вандр, где снимали натуру. Мы приехали вечером накануне съемок.
Все было готово - костюмы, декорации и проч. Только забыли выкрасить мне волосы в черный цвет, а играла я испанку Пилар, аристократку, на которой в конце фильма женился Жан-Клод, прежде переспав со всеми!
Катастрофа!
В 10 вечера местная парикмахерская закрыта, у нашей парикмахерши нет краски, а я опять рыдаю, что опять мои прекрасные пепельные волосы выкрасят, пересушат, испортят на потребу поганого кино!
Если бы не контракт, я бы уехала.
Но осталась, не спала ночь, и в 7 утра, обмирая от страха, вошла в гримерную. Парикмахерская не открылась, и парикмахерша не достала краски! И мне тушью для ресниц вымазали пряди на лбу!
Хороша я была! Волосы отвердели, слиплись, спереди - в черных комочках, сзади - светлый пучок прикрыт черной мантильей. Черт-те что! Далеко мне до Мартин Кароль! В таком виде с ней не сравниться. В общем, что говорить... Ноэль была прелестна, кружилась, смеялась, болтала, Жан-Клод тоже прелесть, веселился с ней на пару. А я - не знаю кто. Только не восходящая звезда...
Вечером того же дня я была отведена в парикмахерскую, наконец открытую, обмазана черной клейкой массой и сделана жгучей брюнеткой с ненужными черными подтеками на лице и шее. Волосы, которыми я всегда гордилась, были сожжены, секлись и ломались. И снова я плакала, проклиная судьбу, требовавшую от меня таких жертв.
Фильм вышел на редкость плохим. Жан-Клод Паскаль не шел в сравнение с Мартин Кароль, Магали Ноэль тоже, обо мне и говорить нечего.
С сыном или без, душечка Каролин останется единственной и неповторимой.

'Пари-Матч' послал Вадима к виконтессе де Люин сделать репортаж о псовой охоте, которую устраивала она в своем замке на Луаре.
Я не захотела оставаться одна дома даже в обществе Клоуна. До смерти боялась, что Вадим встретит там красотку и устроит мне на голове то же украшение, что и у оленя, предмета охоты.
С одной стороны - ревную, с другой - не могу видеть, даже издали, как охотятся - проливают кровь. Приехав в замок, я тут же ощутила жуткую атмосферу, которая предшествует большой бойне. Я заперлась у себя в комнате, дождалась отъезда убийц и вышла на прогулку в лес. Издалека доносились звуки рога, лай собак и прочие шумы, нарушавшие тишину леса, где люди убивали.
Помню, мечтала, чтобы добрая фея остановила их!
И молила небо спасти оленя от кровожадной своры.
И плакала, прижавшись лицом к стволу, и спрашивала, зачем нужно это варварство.
Я представляла себя на месте оленя, тосковала его тоской, мучилась его мукой, его - тихого и безобидного лесного жителя, повинного только в том, что имеет рога, которые люди жаждут повесить, как трофей, у себя над камином.
С того дня ненавижу охотников. Я осознала, как никчемна, жестока, бесчеловечна охота. Я думала: так бы охотились за рогами рогоносцев - мир обезлюдел бы!
Было уже темно, когда я вернулась. В замке - смех, визжат дамы в поисках кавалеров, басят мужчины, гордые, что убили. Посреди пустого двора лежал олень в луже крови. В моей памяти эта кровь несмываема. Она заливает мне глаза, когда речь идет об охоте. В тот миг я поклялась, что буду делать все возможное, чтобы люди осознали свое заблуждение. И начала немедленно.
Сдерживая тошноту, я вошла в гостиную, где находился Вадим. Он недоумевал, куда я запропастилась. Я не поздоровалась ни с кем, даже с хозяйкой. Смотрю - гости пьют за успех охоты. Смеются, когда надо плакать! Слуга поднес мне шампанское. В горле был комок, а в сердце боль. Я отказалась. Не из робости - от отвращения! Сама не своя от тоски, раздражения и бессилия, я вышла из замка и отправилась пешком в Париж. Вадим догнал меня на машине и с чемоданами.
Таков был, есть и будет мой характер.
Несмотря на болезненную застенчивость, я всегда делала то, что считала правильным.

Несколько дней спустя, войдя к себе в дом, я обнаружила, что кругом грязь, в холодильнике пусто, а Вадим с Аидой играют на полу в рулетку. Аида вроде бы знала карточный трюк, который соглашалась продать за 1 миллион франков. Трюк был беспроигрышный, она доказывала это потрясенному Вадиму, беспрестанно выигрывая.
Я принялась убираться, пока она прикарманивала, сверх своего жалованья, остальные наши денежки...
Вадим поверил. Он занял у приятеля миллион, сунул деньги на глазах у Аиды в ящик письменного стола и вместе с ней отправился в Довиль испытать ее трюк. Подтвердится - Вадим отдаст ей миллион. Нет - вернет приятелю.
Итак, я брошена! На этот раз я не поехала с ним, а осталась одна с Клоуном! Оказалось, ненадолго. На следующий день Вадим вернулся. У него пропали все деньги и... Аида. Аида как сквозь землю провалилась... На самом деле она вернулась в Париж и, пока меня не было дома, забрала миллион.
Больше мы ее никогда не видели!

Почувствовав отвращение к служанкам, карточным трюкам и мужьям-идиотам, я собрала вещи и переехала с Клоуном в отель 'Бельман'.
Хлопотать по хозяйству мне больше не требовалось, и я занялась работой всерьез. Марк Аллегре пригласил меня сниматься в 'Будущих звездах' с Жаном Маре в главной роли.
'Бельман' - один из самых чудных и беззаботных периодов моей жизни!
Какое счастье - когда в твоем распоряжении лакей или горничная, которые говорят тебе только одно: 'Чего изволите?' А Клоун раньше и не пробовал таких паштетов - мясо с рисом 'Анкл Бенс'!
У Вадима не было никаких поездок, и он перебрался ко мне.
Я ужасно обленилась. Утром, едва проснувшись, я звонила, и гостиничный служащий шел выгуливать Клоуна. Потом я заказывала легкий завтрак. Потом... в том же духе. Пластинки я крутила без передыха. Жила я на последнем этаже. В соседних номерах ребята - все приятели. Вадим работал, а мы в коридоре танцевали ча-ча-ча.
Одиль была ненасытна в любви, как бывают только очень юные. В номере у нее постоянно крутились красивые парни и девушки. Моя собственная сестра Мижану приходила в соседний! номер к приятелю, женатому, но слишком любвеобильному - набраться женского ума-разума. Другие соседи по этажу - фотографы и репортеры из 'Пари-Матча'. И до работы рукой подать, и гуляй, сколько хочешь!
Весело было безумно. То чьи-то подштанники забытые, то трусики передавались из комнаты в комнату, подальше с глаз какого-нибудь ревнивца. Нередко данные предметы одежды оседали у меня - мне самой прятать было нечего - до поры, пока Вадим не обнаружил на дне стенного шкафа дюжину мужских трусов и чуть не подал на развод.
Одиль была необыкновенно красива, бесстыдна и естественна, как зверь. Она учила меня танцевать ча-ча-ча, а мой гав-гав-гав наблюдал за нами. Ей исполнилось 16, мне - 19! Я восхищалась ею! Она воплощала собой все то, чем не могла быть я в силу своего воспитания. Я проклинала наши три года разницы. Я считала себя старухой, а она говорила, что я красивая, и мы танцевали и танцевали наше ча-ча-ча, более или менее одетые, под афро-латиноамериканскую музыку, пока не продолжили танцы вдвоем в постели.
Это был мой первый и последний опыт подобного рода!

В то время я, повторяю, снималась в фильме с заманчивым названием 'Будущие звезды' и целые дни проводила бок о бок с Жаном Маре. Танцевать я умела, освоила азы драматического искусства, а вот в пении была полный ноль.
И вот учусь певчески округлять губы, правильно дышать и держаться, как примадонна. Пою - под фонограмму - известные арии из 'Тоски' и 'Мадам Баттерфляй'... И опять я посмешище!
Допев арии, по роли играю любовь с Маре. Прилагаю для правдоподобия огромные усилия: ленивый и холодный партнер не слишком вдохновляет.
Решительно, ни Жан-Клод Паскаль, ни он - моему сердцу не угроза и Вадиму не соперники.

* * *

Противозачаточных таблеток еще не придумали, прочие средства были не надежны. Всякая задержка вела к тревоге, тревога - к панике!
То и дело я считала дни, вперед, назад, по ночам не знала, как быть - не скажу с 'супружеским долгом', ибо не было это ни долгом, ни супружеским. Ну какой из Вадима супруг! В общем, не любя арифметики, но любя любовь, я снова забеременела!
Вроде бы я замужняя дама, не страшно. Страшно! Еще как! Меня никогда не тянуло стать матерью... К тому же первая беременность оставила ужасное воспоминание. Хоть убей, не хотела ребенка! А потом, надо было работать, только-только стали появляться роли. Откажусь - ставьте на мне крест.
Подумать только, в твои лучшие годы - детский плач с утра до вечера, стирка пеленок, запах свернувшегося молока - вечный запах грудных младенцев, и, разумеется, пожизненная ответственность. Нет, ни за что! С согласия Вадима я решилась на аборт. Но в те годы аборт был уголовно наказуем... И я замахала кулаками после драки: поклялась больше никогда и ни за что не заниматься любовью! Столько мук за миг удовольствия... Может, я какая-то не такая? Как же другие женщины - живут, любят и - не беременеют? А я не успею взглянуть на голого мужчину - и уже в положении!
Ведь это несправедливо.
Мой врач пожалел меня и обещал сделать выскабливание, если я найду кого-нибудь, кто устроит кровотеченье. Я нашла - в сомнительном квартале, в каком-то грязном углу. Произошло все в ужасных антисанитарных условиях. Итак, срочно больница и операция! И тут я очутилась в глубоком обмороке. То ли анестезия слишком сильная, то ли аллергия на пентотал, то ли еще что... Сердце остановилось на операционном столе. Мне сделали сердечный массаж. Хвала Господу, сердце заработало!
Под общим наркозом я не осознавала ничего, рассказали мне обо всем позже и посоветовали никогда не пить пентотал в качестве снотворного. Вышла я из больницы еле живая и с трудом оправилась. Но долго еще была слаба.
Ужасно то, что актрисе нельзя заболеть. В этом я вскоре еще раз с горечью удостоверилась. Больна или нет - а фильм надо снять. Работай или сдохни - вот изнанка нашего ремесла.

VI
Франция меня не оценила, я решила завоевать Италию. В Риме предлагали работу.
Я собрала чемодан и из парижской гостиницы уехала в римскую. Одно было плохо - Клоуна из-за карантина пришлось оставить с Вадимом. В Риме все оказалось чудесным - сам город, и жизнь в нем, и жители!
У меня появилась подруга. Звали ее Урсула Андресс, и она, как и я, пыталась сниматься в кино. Жили мы (но не спали) вместе, из экономии. Подойдем режиссерам, нет ли - неизвестно. То говорят - ростом не вышла, то чересчур длинна, то юна, то то, то се. Вспомни они об этом впоследствии - локти кусали бы!
Наконец я нашла себе роль в американском фильме 'Елена Троянская' с Россаной Подестой. Я должна была играть ее рабыню. По-английски я говорила слабо, а трусила сильно. На пробы пришло 80 человек. Слова я выучила назубок, правда, не понимала смысла, зато говорила так уверенно, что была принята. Забавы ради сунула палец в шестеренки американской киномашины.
А с ней шутки плохи!
И дисциплина, и английский давались мне с трудом. Ни то, ни другое я на дух не выносила. Ходила на съемки, точно несла солдатскую службу!
Вадим был мне как-никак супругом и курсировал между Парижем и Римом. В общем, я любила его, но страсть со временем прошла, и у меня появились любовники, юные римляне... Недолго я блюла обет целомудрия! Но мне всегда нужна была опора. Вадим - опора. Он необходим мне. Я ни за что на свете не брошу его!
Пребывание в Риме затянулось. Больше так не могу!
Американцы милы, но с какой стати вставать в 5 утра, если съемки в 9? Мое отношение к работе их смешило. Им нравилась малышка 'френч-герл' - у себя дома они признали это! А я, раз уж торчала в Риме, после 'Уорнер Бразерс' на мелкой местной киностудийке снялась с Пьером Крессуа в посредственной мелодраме 'Ненависть, любовь и предательство'. Но заработала я на ней совсем неплохо - будет на что вернуться во Францию.
Но прежде вернулась я в больницу.
Сказались последствия операции и усталость после двух фильмов - целые дни я проводила на ногах. Я слегла с сильным кровотечением.
Пришлось пойти на новую операцию в римской клинике с американскими нянечками. Недоснятая мелодрама превращалась в драму по моей вине. На третий день после операции режиссер умолял меня выйти на съемки. Только закончи, а там отдыхай, хоть всю жизнь. В больнице мне гнить надоело, было одиноко и невесело, и я согласилась.
В результате - еще месяц съемок. Час снималась, потом, ослабев, ложилась... Режиссер уговаривал пересилить себя, встать. Я вставала. Потом, едва живая, измученная кровотечением, возвращалась в отель, надеясь, что завтра мне станет лучше! Но завтра было, как вчера, и, даже собравшись с силами, я могла продержаться очень недолго. Скоро я обессиливала и должна была лечь.
В таком плачевном состоянии я отправилась доканчивать фильм в Доломитовые Альпы, итальянский Тироль. Ко всем моим несчастьям, говорили там только по-немецки. Был волчий холод, медсестры днем с огнем не найти, слава Богу, ассистентка режиссера, милейшая женщина, взяла меня под свое крыло и десять раз в день делала мне укол, чтобы помочь продержаться.
К счастью, всему приходит конец. Фильму он пришел раньше, чем мне.

Вернувшись во Францию, я сразу же заявилась на житье к Бабуле! У нее я слегка оклемалась. Она лелеяла меня, нянчила, выхаживала. У меня не было ни забот, ни хлопот: угадывалось малейшее мое желание. Даже Клоун накормлен и обласкан.
Бум чуть с ума не сошел от радости, что заполучил меня, Дада готовила специально для меня все самое полезное, самое питательное, Бабуля выказывала мне столько внимания и нежности, что казалось мне - я в раю!
Вадим, со своей стороны, подолгу сидел у меня, переживал за мое нездоровье. Мама меня ласкала и говорила, что лучше бы мне родить, чем так мучиться. Папа, не зная, в чем, собственно, беда, заявил, что кино мне вредно для здоровья, и посоветовал сменить профессию, чтобы не болеть.
В общем, я блаженствовала. Век бы так жить! Но пришла Ольга, справиться, как дела, и предложить роль в фантастическом фильме.
Работа актера не из легких.
Ни в коем случае нельзя упускать шанс. А где именно - шанс, не угадаешь. Приходится соглашаться на все! Вечный поиск, вечный бой. И никаких поблажек. Передышка - остановка, остановка - отступленье.
У меня железная воля и каменная лень. Я как бы между двух огней. Но, в конце концов, воля все-таки берет верх. И я покинула свое гнездышко, где было тепло и покойно, как до рождения у мамы в животе, и вышла в мир, еще на долгие годы мой - кино.

Благодаря Ольге мне удалось сняться вместе с Мишель Морган: и Жераром Филипом в фильме Рене Клера 'Большие маневры'.
Роль была невелика, но лучше маленькая роль в хорошем фильме, чем большая в плохом! 'Маневры' стали для меня школой! Рене Клер был на редкость добр и умен. Направлял он меня мягко, но решительно.
На Морган я смотрела во все глаза, но заговаривать с ней не смела, в ее присутствии ужасно смущалась... Зато с ее дублершей, Дани Дессе, подружилась. А Жерар Филип - живая легенда! Когда он обращался ко мне с вопросом, я краснела до корней волос. Я и вообще всегда краснела - от волнения, переживания, застенчивости! Даже со временем, отвечая журналистам и находя какие-нибудь особенно меткие и дерзкие слова, я принимала самоуверенный вид, а все равно становилась красной, как рак. Лицо горело, и я понимала, что остроумный ответ с краской стыда не сочетается... И однажды зашла я вечером в аптеку возле дома и попросила таблетки, чтобы не краснеть. И покраснела до слез. Аптекарь, засмеявшись, сказал, что таких таблеток не существует, что, наоборот, краснеющая женщина - прелесть, но, по нашим временам, - редкость, и лучше мне остаться, как есть. Я послушалась его, скрепя сердце, и осталась как 'есть'!

***
Вадим потрудился для меня на славу и написал сценарий забавного фильма, где мне предстояло сыграть главную роль. Фильм назывался 'Отрывая лепестки маргаритки'.
Я была довольна. Он дал мне прелестную героиню. Она в меру сексапильна, в меру простодушна и поднимает вокруг себя суету и неразбериху. Снимать фильм собирался Марк Аллегре, и это было прекрасно, потому что он стал большим нашим другом, к тому же дорожил своей репутацией 'первооткрывателя кинозвезд'. Действительно, именно он открыл Симону Симон и Даниэль Делорм, первым снял в кино Даниэль Дарье и многих других, правда, без таких вот двойных инициалов. А эти совпадения с инициалами его ужасно забавляли. Он прославил именно С.С., Д.Д. Почему бы теперь не Б.Б.?
'Будущие звезды' не имели большого успеха, и фильмом 'Отрывая лепестки...' Аллегре хотел взять реванш. И, кстати, для этого старался вовсю.
Партнерами моими были Даниэль Желен и Дарри Коуль. Моя фамилия шла в титрах первой, отдельным кадром, а соперницей у меня была одна Надин Талье, знаменитая стриптизерша. Она, когда вышла замуж за барона Эдмона Ротшильда, стала еще знаменитей. И барон прекрасную плоть одел драгоценностями еще прекрасней. Правда, плоти было многовато, и 'одежда' обошлась недешево.
Я отрывала лепестки маргаритки два с половиной месяца, так что ради славы натрудила пальцы до мозолей.

Итальянцы не хотели отставать и предложили синьоре Бардо другой шедевр.
Английская поговорка гласит: 'Можешь взять, бери!' К Я 'взяла' и снова уехала в Рим.
Клоуна со мной не было, Вадим приезжал редко, и я утешалась любовью по-итальянски с неким красавцем - исполнителем сентиментальных песенок. Каждый вечер я заходила в кабаре, где он выступал. Голос его был нежен, обволакивающ, в кафе мне было уютно, и я всю ночь танцевала, смеялась и забывала, что завтра в 6 утра у меня встреча. Встречалась я в столь ранний час с Нероном, то есть с Альберто Сорди в роли Нерона. Я играла Помпею, Глория Свенсон - Агриппину, Витторио Де Сика - уже не помню, кого...
В итальянских фильмах, где озвучание после съемок, слова совершенно не важны. Актеры говорят, что хотят, на языке, каком угодно. Я говорила по-французски, Сорди и Де Сика по-итальянски, Свенсон по-английски. Во время съемки была жуткая неразбериха. Слева рабочие приколачивали декорацию, справа парикмахер брил режиссера и режиссер орал на парикмахера, оцарапанный. А посредине - мы несли чушь, уважая себя за талант и презирая остальных за то, что талант не ценят и не затаили дыханье, После американской дисциплины я попала из огня да в полымя: - на римские оргии, изо дня в день...
Именно тогда я впервые в жизни почувствовала свою 'звездную' власть.
Помпея должна была принять знаменитую молочную ванну, и я предвкушала пользу для кожи... Каково же было мое разочарование, когда я узнала, что гигантская ванна, почти бассейн, наполнена крахмалом! Я не желала входить в нее: не хватало накрахмалиться, как воротничок сорочки!..
Я в слезы. В общем, устроила сцену.
Поднялась суматоха... А не крахмал - что же тогда? Говорю: 'Молоко'. Все с ужасом ждут, что я потребую не простое молоко, а ослиное, но нет, я не капризная, ослиного не надо! И все-таки столько молока - бешеные деньги! Что делать? Разбавить водой. Половину на половину! Сказано - сделано. Получила я ванну и молока полуторапроцентной жирности!
Но Бог меня наказал.
Сцена снималась два дня. В первый я гордо и блаженно окунулась в свежее тепловатое молочко... Юпитеры, жара, грим, долгие часы съемки... Под конец я плескалась в мерзкой створоженной простокваше. Завтра в нее не окунешься. Вышла я из ванной в жалком виде и на другой день согласилась на крахмал. Так закончились мои римские каникулы и звездные капризы.
С опытом и без денег я вернулась во Францию.

И опять очутилась в своей квартирке-душегубке на улице Шардон-Лагаш в Париже, который показался тесным и тусклым мне, восходящей звезде. В Риме я привыкла к величине и величию, а тут царила ограниченность, мне невыносимая!

Хочу рассказать еще об одной особе, старушке-консьержке моем доме, по имени мадемуазель Маргерит.
Встретились две женщины: одинокая старая - 75 лет, жизнь позади - и одинокая молодая - 20 лет, жизнь впереди! Мы стали друг для друга бабушкой и внучкой.
Вспоминаю об этом потому, что видела от нее столько тепла и преданности! И, если бы не она, я, может, и не стала бы тем, чем стала... Жила она очень бедно в убогой комнатке, точно взятой из романов Золя. И никого у нее на свете не было, кроме канарейки Тины, которая пела для нее целыми днями.
Царство вам небесное, мадемуазель Маргерит! Вы были само милосердие, сама доброта!
Вернувшись из Рима, я узнала, что мадемуазель Маргерит умерла.

Вообще-то надо сказать вот о чем.
По натуре я крайне чувствительна и уязвима!
И всегда мне была необходима любовь или привязанности просто человеческое тепло, поэтому я всю свою жизнь цеплялась за кого-то - друга или подругу, кто давал ласку, нужную мне, как воздух! Возможно, я недобрала ее когда-то в раннем детстве, и это сказалось на всей моей жизни. Я всегда зависела и завишу от чьего-то знака внимания, участия. Я всегда взволнована, когда близкие добры ко мне. Из благодарности за любовь готова чуть ли не встать на колени!
Я обожала Дада за все ее заботы и ласки!
И боготворила Биг за ее доброту и снисходительность!
И глубоко уважала дедушку и бабушку - Бума с Бабулей - за их беззаветную любовь ко мне!
И пыталась, возможно, неловко, найти столь же большое чувство в родителях!
И всегда искала в возлюбленных привязанность и нежность. Физическая любовь, как бы сильна она ни была, отходила на второй план.

Чтобы не сидеть без дела в ожидании очередного дрянного фильма, я приняла приглашение пообедать перед телекамерами у Мориса Шевалье в Марн-ла-Кокет и попозировать художнику Ван Донгену. Я была известна, он - прославленный Ван Донген, перед которым я преклонялась, написал с меня превосходный портрет. Телевидение снимало Ван Донгена за работой, а заодно и меня...
Купить портрет я не могла - не было ни гроша. С досады я кусала локти. И тщетно улыбалась ему - он требовал не улыбки, а банкноты. Очень жаль. Теперь этот портрет в энциклопедии Ля-русс назван ван-донгеновским шедевром.
Позже я пыталась отыскать картину и узнала, что она продана в Америку. В 1970 году ее привезли во Францию и предложили мне. Стоила она тогда 270 000 франков, а мне показалась жалкой мазней...

Американцы не забыли меня. Из-за океана прибыл ко мне на подпись готовый контракт от 'Юниверсал Компани'.
Боже, как быть?
С одной стороны - заманчиво! Договор на 7 лет с ежемесячным заработком, огромным по тем деньгам, что я имела! С другой - снимают меня или нет, никакой работы на стороне... Что делать, не знаю...
И хочется, и колется. Не люблю уезжать, отрываться от корней. Слабых, но все же! А денег нет. Уходят в два счета.
Кстати, из экономии я не брала прислуги. Но гостей любила. Приходилось готовить самой, улучив минуту между фотосъемками для журнала, встречами с режиссерами и походом за продуктами.
Однажды я позвала друзей на обед. Впервые в жизни сделала жаркое. Пока оно готовилось, предложила гостям выпить...
О ужас!
Из кухни, из-под двери, вдруг пополз дым!.. Я к плите! Загорелась духовка, огонь перешел на стол! Я завопила и распахнула в кухне окно, выпустить чад! Прибежали гости в испуге и с кашлем. А духовка уже пылает! Вспоминаю: при пожаре нельзя допустить сквозняка. Выскакиваю из кухни, захлопываю дверь и держу изо всех сил. А гости-то в кухне, в огне! Стучат, кричат, но я вцепилась в дверь, одно помню: при пожаре не допускать сквозняка!
Короче, Вадим спокойно, только с диким хохотом, придя домой, вызволил их.
В тот день мы обедали в ресторане, и я согласилась, что каждому - свое. И дала слово больше не готовить. Но слово не сдержала.
Итак, контракт ждал подписи, импресарио - моего выбора, а я - своей судьбы.

Незадолго перед тем разразилось 'дело Розенбергов'. Чудовищная несправедливость! Ничего я не понимала в политике и теперь, впрочем, не понимаю, но всегда будут жить в моей памяти муж и жена Розенберги! Да, всегда, права я или нет. Я следила за вашим процессом, и тревожилась, и надеялась вместе с вами. В ночь накануне вашей казни я написала от руки сотни листовок, листков бумаги, где я сказала, что вы невиновны. И разбрасывала эти листки везде, где проезжала. Жаль, что их не хватило, чтобы запорошить ими парижские улицы, точно снегом, чистым и белым, как ваша совесть.
Этель и Юлиус, мужественно погибнув на электрическом стуле, вы изменили не только ход истории, но и судьбу одной француженки по имени Брижит, которую хотели нанять ваши сограждане. Безвестная актриска, ничто, я все же отомстила за вашу нечеловеческую муку и смерть.
Взяла я и порвала американский контракт.
А потом собрала клочки, бросила в конверт, как в мусорную корзинку, и отослала...
Как приятно сказать: 'Идите к черту!' - тем, кто убивает невинных!
Кстати, я всегда отказывалась от американской карьеры. Да на вершине славы не поехала сниматься. Не удивляйтесь. Во мне живет понятие справедливости и человеческого достоинства! Смерть Розенбергов не искупить долларами и постылым успехом! Так я была вашей сообщницей, Этель и Юлиус, и теперь верна вам, храня вас в сердце.
Есть смерть, которой нельзя казнить даже преступников.

Американцев - к черту. Были англичане... К счастью, потому что франков, то есть денег, у меня уже не было.
Шли съемки сериала 'Доктор в море' с Дирком Богардом. Мне предложили эпизодическую роль. И вот снова: отдать швартовы и - в путь, покорять Альбион. Как я ненавидела уезжать!
Опять отрываться от корней, Вадима, Клоуна, дома. Ольга поехала со мной поездом (самолетом в те годы я еще не летала). Она поселила меня в 'Дорчестере', познакомила с будущими партнерами, продюсерами, операторами, словом, привезла дитя в пансион и сдала наставникам. Потом, в вечной спешке, бросила меня на англичан и вернулась в Париж, наказав мне быть серьезной, прилежной, дисциплинированной и проч. и проч.
Я осталась одна в гостиничном номере - тосковать и обливаться слезами.
Вечная потребность в любви, страх одиночества, неприятие чужого... Но 'Доктор...' был мне прекрасной языковой практикой. Рядом никто не говорил по-французски. Я повторяла английские слова, как попугай, чаще всего не понимая даже смысла!
Прекрасная школа.
Вставать приходилось в 5 утра - от Лондона до пинвудской студии полтора часа езды. День изнурительной работы, обратная дорога - и плюхаюсь без сил в ванну и в постель, и засыпаю за ужином - пудингом...
В субботу и воскресенье съемок не было: английская рабочая неделя! Не зная, куда деться, я проводила выходные в постели, пытаясь отоспаться. Скука смертная.
Однажды меня пригласил на воскресный обед Дирк Богард.
До его дома ехала я на машине два часа. Приехав, сидела в чужой компании! От английского языка болела голова. Полмира за словечко по-французски!.. Счастьем было познакомиться с Жаком Сальбером! Он заведовал лондонским отделением Франс-Пресс и взялся скрасить мне здешнее пребывание. Он и его жена стали развлекать меня, представили своим знакомым, повели в кино и театры. Наконец съемки завершились. Фильм был не шедевром, но ничего, и я была ничего, и более того! И не успела я полюбить Лондон с его скрытой прелестью и потрясающим прошлым, как подошла пора уезжать.
И вернулась я к бедняге Клоуну, уставшему вечно дожидаться хозяйку! Вернулась к мужу, вернулась к корням.

* * *
Вадим по-прежнему занимался, чем придется, и сочинял роман под названием 'Элле'.
Я стала сниматься в фильме 'Свет в лицо'. Продюсером был Жак Готье. Его помощница, спутница, стала навеки моей подругой. Мне исполнилось 20, она вдвое старше меня.
И была она, есть и будет - моей Кристиной!
В нашем легкомысленном круге люди глубокие редки. Кристина была как раз из этой редкой породы. Красивая, высокая, благородная. Взяла меня под свою опеку, стала заботиться. А в покровительстве я всегда, сознательно, нет ли, нуждалась. Знаю точно: нежность подруги изменила мою жизнь.
Фильм снимался на Лазурном берегу. Народ подобрался хороший. Я не была большой знаменитостью, но и не совсем безвестна. О съемках вспоминаю с удовольствием. Роль была выигрышной, никто меня не уродовал, напротив. Выглядела я прекрасно. Удачно гримируют и красят, проявляют вниманье. Партнеры, Раймон Пеллегрен и Роже Пиго, очень милы. Снимались мы в городке Боллен на Роне.

Тогда-то и случился анекдот, о котором вспоминает ассистентка режиссера Жанна Витта в книге 'Волшебный фонарь'. Я в ту пору была еще очень стыдлива и наотрез отказывалась раздеться догола, чтобы переплыть реку. Кристина Гуз-Реналь умоляла, уламывала - я ни в какую. Отчаявшись, она привела дублершу, со спины отдаленно похожую на меня. За кругленькую сумму дама немедленно разделась и вместо меня переплыла реку.
У дублерши, к несчастью, был низкий зад.
'Смотри, - сказала мне Кристина, - у нее зад чуть не до земли. А будут думать, что это у тебя...' И так далее. Задетая за живое, я послала стыдливость в задницу и обнажила собственный зад, ничуть не низкий. Лиха беда начало.

Кристина опекала меня и поддерживала.
Работа с ней становилась в радость. Она учила меня находить во всем плюсы... В ту пору я не могла жить одна. Я говорю не и дневном одиночестве - с утра до вечера вокруг меня находилось с полсотни людей. Я боялась одиночества вечером, ночью, утром, в минуты, когда мир о тебе забыл. Эта зависимость, потребности в руке, плече, теле, которое согреет ночью, превратила меня я рабу на долгие-долгие годы.
Нелегко разглядеть лицо, спрятанное за камерой. А все же разглядела, увидела. И влюбилась на все время съемок. И для него старалась быть красивой, чтобы он мог гордиться мной! Звали его Андре. Он был оператором и, о ужас, имел семью. И я, о ужас, тоже. Но вообще-то фильм как оазис в песках мира живет своей обособленной жизнью. Я обожала Андре, а он, как богиню, запечатлевал меня на пленке.
Он был красавец и - коммунист!
Мой партнер, душа-человек, тоже красавец и - коммунист!
Раймон Пеллегрен был чудесный малый, умница и - коммунист!
Из чего я заключила, что компартия - заведенье отличных ребят, и решила вступить в нее.
Так в двадцать лет понимала я политику.
Потом я познакомилась с Жоржем Марше и вступать в партию передумала.
Съемки кончились, как каникулы. Прощай, прекрасные оператор, съемочная группа, партнеры. Прощай, Ницца, беззаботная жизнь, прощай 'свет в лицо'.

В съемках плохо то, что три месяца живешь с людьми одной семьей, а конец работе - семья распалась, и редко потом встретишься с ними, да и они уже не те... В общем, конец съемок - отчасти смерть, перевернутая страница, шаг в неизвестность. А то же и с теми же не повторится. Одна Кристина была и будет со мной.
Она смеялась, глядя, как живу я, точно школьница на каникулах. Шутила над моей тоской. Всякого уже навидалась и, ей-Богу, в качестве моей подруги навидается позже! Дружба двух женщин - вещь потрясающая, если искренна и глубока. Именно такая дружба была у меня с Кристиной. Кристина видела во мне отчасти и саму себя, свой характер, а я мечтала стать, как она. Она была почти моим идеалом, хоть внешне мы разные. Понимали мы друг друга без слов - хватало жеста, взгляда, улыбки.
Когда Жак Готье внезапно умер вследствие неудачной операции аппендицита, Кристина осталась одна, без средств, в отчаяньи. Но решила продолжить работу Жака. И стала продюсером благодаря собственной отваге, деловой жилке и моей подписи в ее контракте... Этот контракт, без даты, впоследствии оказался Кристине на руку, потом объясню, почему.

В Париж я вернулась грустная, все казалось мне серым. Какая тоска - сидеть одной дома на Шардон-Лагаш. Вадим с утра до вечера пропадал в 'Пари-Матче' или писал сценарии на заказ. Клоун мне безумно радовался, но я видела, что и ему хочется на простор.
У меня не было ни друзей, ни подруг.
Шанталь, подруга детства, вышла замуж за крупного делягу, и наши пути разошлись. Поэтому виделась я с Кристиной, обедала-ужинала с Кристиной, жила с Кристиной, цеплялась за Кристину. Ольга, успев узнать меня, поняла, что эмоциональная сторона отношений мне важней деловой. И поэтому я виделась с Ольгой, ела с Ольгой, жила с Ольгой, цеплялась за Ольгу!
И Ольга, и Кристина заменяли мне мать в течение всей моей жизни в кино. Они были мне спасательным кругом, наперсницами, сообщницами, советчицами. Лечили меня, когда я болела, дарили мне подарки на Рождество и день рождения, становились мне новой семьей, другой, лучшей.
А ведь обе порой умели быть неумолимы, когда хотели мне помешать совершить ошибку. Они умели поддержать меня и в тяжкой роли звезды, и как ребенка, которого опередила его собственная судьба...

* * *
Увидев меня в 'Больших маневрах', Мишель Буарон, ассистент Рене Клера, решил испытать мою судьбу, а заодно и свою. В качестве режиссера он снял фильм 'Эта проклятая девчонка'. Фильм сослужил мне хорошую службу!
Мишель - сама веселость, остроумие, изящество. Таким же сделал он фильм. И, использовав мои танцы, такой же сделал и меня - веселой, раскованной, в точности как я настоящая. Впервые в кино я была сама собой.
Отныне я считалась звездой и получила наконец личную гримершу.
Гримерскую братию я ненавидела с самого первого своего фильма. Боялась ее, как чумы! Мою личную гримершу звал Одетта Берруайе. Молода, хороша собой, весела, надушена. Ей все было внове, в кино она пришла совсем недавно. Кем же с тем пор стала для меня Одетта? Своим человеком, ежеминутно, ежечасно, ежедневно. Супруги не бывают столь спаяны, как были спаяны мы. И самый длительный мой роман - миг в сравнении с нашей дружбой, вечной и неизменной!
Одетта стала Дедеттой, потом 'Деде'. Мы взаимно были друг другу опорой во времени и пространстве, в горе и радости, в болезни, отчаяньи. Мы не расставались никогда и двадцать лет жили, как сиамские близнецы. Она была счастлива моим счастьем, гордилась моими успехами и переживала, как свои, мои пораженья.

Тем временем Вадим писал сценарий и водил дружбу с сером Раулем Леви.
Ни Рауль Леви, ни Вадим, ни я, толком ничего не сделавшие, решили снять фильм под названьем 'И Бог создал женщину'. Но всерьез ни о чем не думали. Казалось, три весельчака затевают благотворительный вечер.
Никто не хотел дать нам денег: ведь ясно же - дело гиблое.
Леви, однако, форсил вовсю! Обеды и ужины у 'Максима', в Тур д"Аржан и т. п. Мне этот цирк в новинку! Пойти было не в чем: только брюки да майка. В платье я выглядела ужасно. Со своим пучком я становилась похожа на школьную училку. А на каблуках ковыляла, как после перелома обеих ног.
Господи! Я-то ругала себя за уродство, возмущалась дурацкими понятиями о приличии. А Вадим преспокойно уходил обедать с Леви и Иксом, Игреком или Зетом, которые могли дать деньги на фильм. И я, десять раз переменив наряд, три раза - прическу, наругавшись и наоравшись, выпивала, чтобы успокоиться, бутылку красного и укладывалась в постель, пьяная от вина, злости и зависти к мужикам, избавленным от проблем с тряпьем!
Вадим привык. В ответ только смеялся. Говорил, что проблему я выдумала, потому что считал меня красавицей. Уговаривал: наплюй, тебе и так все к лицу... Я не очень-то верила. Он был настолько от этого далек, что иногда надевал разные носки и искал битый час костюм, который уже надел!..
Я взвыла: 'Кристина, спаси!'
Кристина отвела меня в 'Мари Мартин', где я купила-таки пару платьев! Но нечего было надеть на ноги... Купила туфли, чулки. Потом кашемировые кофты. Кристина объяснила, что с чем надевать.
Теперь не было шубы! А восходящей звезде без шубы нельзя. Причем или норковая, или никакая. Тогда - никакая: я уже в те годы не выносила звериного меха. Тут возникла мама, повела меня к подруге, у которой была - и норковая, и дешевая! Шуба оказалась на десять размеров больше меня, я в ней утонула. Но мама сказала: 'Лучше утонуть в шубе, чем в слезах с тоски по ней!' И осталась я, дура дурой, в шубе и без денег.
Хорошо мне было только с распущенными волосами, босыми ногами и одетой так, как будто я только из постели... Я решила: одно из двух - или однажды мир примет меня такой, или я не приму мир никаким. Горе скандалистке!
Стало быть, горе мне!
Ведь предрассудки только и значат, когда им придают значение. Воспитание, приличия - придуманы. Ну так я придумаю наоборот. Я отвергла 'как принято' и стала жить 'как не принято'. Именно так я явилась в один прекрасный день к 'Максиму', с волосами по плечам, в платье в облипку и открытых плоских туфельках, которые легко скинуть под столом, а вместо украшений- огромное пятно - от поцелуя любовника.

* * *
Все это было мило, но не серьезно. Однако финансирование фильма - вещь очень и очень серьезная.
Был апрель 1956 года, время Каннского кинофестиваля. Ехать в Канны надо было обязательно! Ехать не хотелось, но приходилось дергать за все веревочки, чтобы наскрести деньги на фильм, хотя бы черно-белый.
Для меня фестиваль был мукой!
Но: назвался груздем - полезай в кузов!
Как многие застенчивые люди, я пряталась под броней наглости и агрессивности. И нахальством скрывала, что легко ранима. Я обесцветила волосы. Золотистый цвет оказался мне к лицу. Я стала похожей на львицу! Превратившись в блондинку, начала меняться сама.
В Каннах я оказалась 'дежурным блюдом'. Восходящая звезда, босоногая, в бикини и с декольте! Обо мне заговорили. И слава Богу! Потому что нужны были деньги на фильм.

Для какого-то репортажа меня привели к Пикассо.
Вот это человек! Вот это личность! И я рядом с ним никакая уже не звезда, а девчонка, восхищенная полубогом. И опять смущаюсь, краснею. Он показал мне картины, керамику. Провел по мастерской. Он был прост, умен, чуть безразличен и обаятелен.
Первая и последняя наша встреча.
Потом мне часто хотелось заказать ему свой портрет, но я так никогда и не решилась...

Ага Хан с супругой пригласили гостей фестиваля на завтрак: их роскошном каннском имении 'Якимур'. Я говорю о настоящем Ага Хане, ныне покойном, владыке из владык, весившем 150 кг и получавшем ежегодно от подданных собственный вес - золотом!
Жорж Кравен, известный киношный деятель, водивший дружбу с нами всеми, добился, на радость Раулю Леви, приглашения и для меня. Такая честь, привилегия... Назначено было на завтра на 12 дня. Никаких опозданий. В руке я держала роскошную визитку с золотой тисненой короной: приглашение на мое имя.
Торжество и страх.
Нечего и думать о расстегнутых блузах, босых ногах и распущенных волосах. И снова-здорово: что надеть? Завтрак - значит, ничего вечернего. Остальное у меня - джинсы да купальники.
Откуда эти проблемы с тряпками берутся? 'Из моих брюк', - сказал бы дед Бум. А Бабуля сказала бы: 'Отвечай, если спросят, - сама не знаю'. Объяснения, конечно, философские, но ничего не объясняют. И я решила, что утро вечера мудреней, а пока проведу остаток дня спокойно.
Это была эпоха ча-ча-ча. Оркестр играл блестяще, я танцевала одна или с кем попало, босоногая, налегке, раздражая женщин и возбуждая мужчин!
Леви, Вадим и приятели посматривали на меня странно. К чертям балетную школу и суровую дисциплину! Я вертелась, покачивалась, распахивалась от жара, изображала страсть под бешеный ритм тамтамов. Я словно переродилась! Шампанское приятно освежало. И вдруг - а, плевать! - от жары я выплеснула шампанское себе на грудь, плечи, ноги! Прохладно, приятно! И сумасшедше! Я сошла с ума!
В тот вечер Вадим решил вставить в свой фильм сцену с тем моим бесстыдным бешеным танцем. Эти кадры облетели весь мир...
А было уже далеко за полночь. Пора возвращаться. Завтра - трапеза у Ага Хана. Я заснула. Как хорошо было спать - плавать в бессознательном, где нежится душа и свободно все, и тело, и Дух!..
Вдруг зазвонил телефон. Я проснулась.
Кому это вздумалось будить меня после такого! Звонил Кравен. Сообщил, что сейчас 12 дня и он ждет меня в холле, внизу, чтобы идти на завтрак. Что? О Господи, вот ужас! Вмиг я все поняла. И ответила, что нет, пойти никак не могу! В трубке ледяное молчание.
Кравен задохнулся от ярости. Он же пустил в ход все свои связи, чтобы меня пригласили! А я - 'не могу пойти'! Это же публичное оскорбление! Позор и ему, и мне. Стыд и срам.
Но ведь я не нарочно так сделала! Да, опоздала на завтрак к Ага Хану. Но получилось-то, что не я осталась с носом, а сама оставила! Впоследствии то, за что меня ругали, выходило так же. Проваливала что-то, но потом не поджимала виновато хвост - за что и прослыла наглой. А на самом деле была просто несобранной.

Леви и Вадиму так и не удалось достать денег на цветной фильм, и они впервые решили пойти ва-банк: за ночь написали дополнительную роль для Курда Юргенса, уже тогда безумно знаменитого. Фильмы делались его именем, и он был занят на три года вперед. Утром они улетели в Мюнхен со сценарием под мышкой, на Юргенса поставив все. В Мюнхене сразу к нему.
У обоих были дар убеждения, размах и счастье игрока! Устоять, в общем, невозможно. Юргенс согласился сняться у них в паузе между двух своих давно назначенных фильмов... Дал он им 10 дней. Вернее, не дал, а продал: продал свое имя за бешеные деньги, и был прав! По контракту знаменитое, на вес золота имя шло первым в кадре, над самим заглавием. А я - под, внизу...
Так женщина, которую 'создал Бог', становилась просто приживалкой!
Впоследствии Юргенс проявил благородство, ибо предложил, посмотрев фильм, поменяться со мной местами и поместить первой меня, над заглавием, а его под! Как бы там ни было, Юргенс решил дело. Благодаря ему перед нами открылись все двери! Таким образом, я - его должница. Без него мой путь мог оказаться иным!
А фильм этот, решивший мою судьбу, должен был сниматься в Сен-Тропезе. Так что спустя несколько дней я покинула каннские празднества, похожие на поминки, и уехала в Сен-Тропез, свой будущий приют.
 
счетчик посещений Besucherza sex search
www myspace com counter gratis счетчик сайта
Форум о туризме и активном отдыхе. Общение об активных видах туризма: водный, горный, спелеотуризм, велотуризм. Обсуждение палаток, спальников, рюкзаков, велосипедов Каталог ссылок pma87.com - У нас уже все найдено! Портал HotINDEX: знакомства, товары, хостинг, создание сайта, Интернет-магазин, развлечения, анекдоты, юмор, эротика, погода, курсы валют и многое другое! Каталог сайтов Всего.RUБелый каталог рунета